Сергей Галактионов – Тишина (страница 1)

Сергей Галактионов

Тишина

Самое страшное — когда она наконец отвечает».«Самое страшное во вселенной — не её молчание.

— Из последней передачи Оракула, 2258 г.

Глава 1. Рутина на краю бездны

Пустота не была пустой. Люди, никогда не покидавшие глубоких гравитационных колодцев, любили называть космос безмолвием, чёрным морем, вакуумом, фоном для человеческих амбиций. Айла Варгас прожила среди этого фона половину жизни и знала: космос не молчит. Он давит. Он напоминает о себе в дрожи переборок, в сухом вкусе регенерированного воздуха, в тихом потрескивании корпуса, который то сжимается, то расслабляется на перепадах температуры. Он присутствует как чужое, терпеливое существо по ту сторону брони. Просто у него нет привычки говорить с людьми. Фрегат «Кеплер» шёл по тёмной окраине Солнечной системы, где даже Солнце утратило право называться солнцем и стало всего лишь особенно яркой звездой среди остальных. За кормой оставались орбиты больших планет, торговые трассы, навигационные буи, человеческие голоса. Впереди лежали холод, камень, лёд и редкие объекты Пояса Койпера, которые на картах обозначались цифрами чаще, чем именами. На мостике было приглушённо светло. Ночной режим. Ленты интерфейсов тлели в воздухе ровными зелёными и янтарными линиями. Навигационная сфера медленно поворачивалась над центральным пультом, отмечая положение корабля на фоне миллионов математически безупречных звёзд. Кто-то из инженеров когда-то пошутил, что мостик «Кеплера» похож на часовню для тех, кто давно перестал верить в Бога, но всё ещё нуждается в чём-то, перед чем можно молчать. Айла стояла у обзорного экрана, сложив руки на груди. Настоящих иллюминаторов на корабле почти не было — слишком дорогое удовольствие, слишком большая уязвимость. Но головная проекционная стена передавала картинку с наружных камер в таком разрешении, что мозг всё равно соглашался считать её окном. В чёрной глубине медленно дрейфовала ледяная глыба размером с районный город. Её поверхность, серая и синяя, бликовала в свете далёкого Солнца, как матовое стекло. На мгновение Айле показалось, что объект висит неподвижно, а движется сам «Кеплер» — крохотное тёплое пятно, ползущее через кладбище замёрзших миров. — Если вы будете смотреть на него ещё минут десять, — раздался за спиной знакомый голос, — он, возможно, смутится и изменит орбиту. Айла не обернулась. — Вэй, если вы и дальше будете шутить в мою вахту, я изменю состав экипажа. — Тогда я официально приношу пользу службе, мэм. Поддерживаю ваше давление в рабочем диапазоне. Томас Вэй, старший помощник «Кеплера», сидел за навигационным постом, полубоком повернувшись к ней. Он принадлежал к той редкой категории людей, которые даже в невесомости выглядели так, будто собираются устроиться поудобнее с кружкой чая и обсудить чужую некомпетентность. Круглое лицо, чуть запавшие глаза, тяжёлые веки. На неподготовленный взгляд — медлительный, даже ленивый. На деле — один из лучших навигаторов Пояса и человек, которому Айла доверила бы корабль вслепую. — Смена закончилась двадцать три минуты назад, — сказал он. — Вы обещали уйти спать. — Я обещала подумать об этом. — Это, капитан, не одно и то же. Айла медленно выдохнула. Усталость сидела в плечах плотным, старым грузом. Реактор работал стабильно, двигательный контур был чист, курс лежал ровно. Никаких причин для бессонницы не было, кроме тех, что она таскала с собой много лет. — Что у нас? — спросила она. — Ничего, достойного поэзии. Сектор чист. Поток микрометеоров в норме. Дальние антенны принимают обычный мусор. Земля прислала пакет новостей с задержкой в девять часов. Марс спорит с профсоюзами Титана. На Церере очередная смена совета. У человечества, как видно, всё стабильно: оно занято собой. На имени Цереры что-то внутри неё коротко, привычно сжалось. Не боль. Боль со временем стала чем-то более грубым и простым. Телесной памятью. Как реакция на ожог: сначала тело дёргается, и только потом разум вспоминает, почему. — Не надо, — сказала она. Вэй сразу кивнул. Без извинений. Без неловкости. За это она его и ценила. На «Кеплере» почти никто не задавал ей вопросов о Церере. Все знали достаточно, чтобы не лезть дальше. Семь лет назад спасательный буксир «Сан-Херонимо», которым тогда командовала Айла Варгас, вошёл в аварийный кластер возле внешнего дока Цереры. Вспышка на перегрузочном кольце, разгерметизация, распад орбитальной сцепки, серия вторичных взрывов. Она и её люди вытаскивали шахтёров и техников из гибнущих секций, пока Земля и местная администрация спорили, кому подчиняется зона, кто имеет право отдавать приказы и кто потом будет нести юридическую ответственность за рискованную операцию. Когда приказ наконец пришёл, было поздно. Двенадцать человек. Иногда она помнила всех поимённо. Иногда — только голоса. Иногда — запах плавленого пластика в повреждённом отсеке и свой собственный рык в микрофон, когда она поняла, что помощь не приходит. С тех пор у неё появилось правило: если время можно потратить на действие или на ожидание, выбирай действие. Даже если потом за него придётся отвечать. — Доктор Торн всё ещё в лаборатории? — спросила она. — Как и последние шестнадцать часов. — Он ел? Вэй скривился. — Если считать кофе питательной субстанцией, то да. Если нет — не уверен. — Рен? — На связи. Спит с открытыми глазами в своём логове, как и положено нашим кибернетическим призракам. Айла посмотрела на хронометр. Ночь по корабельному времени. На дальних вахтах особенно остро ощущалось, что весь распорядок на борту — добровольный обман. За пределами корпуса не было ни дня, ни ночи, ни календаря, ни человеческих причин продолжать считать недели. — Держите мостик, — сказала она. — Я схожу к Торну. — Есть, мэм. Она уже дошла до люка, когда Вэй добавил: — Капитан. Она остановилась. — Вы всё-таки думаете не о сне. — Все думают не о сне, Вэй. Одни просто лучше это скрывают. Он усмехнулся. — Тогда, с вашего разрешения, я запишу это в бортовой сборник мудростей. — С моего разрешения вы забудете, что вообще умеете писать. Дверь за её спиной мягко закрылась. *** Жилые и рабочие палубы «Кеплера» были спроектированы людьми Пояса, а значит, здесь ничего не делалось ради красоты, если красота не совпадала с эффективностью. Узкие коридоры. Втопленные в стены поручни. Низкие переборки. Модульные секции, каждая из которых могла быть изолирована за секунды. Даже освещение на корабле казалось функциональным: не тёплым и не холодным, а просто достаточным. Айла проходила мимо закрытых кают, мимо отсека жизнеобеспечения, где пахло озоном и влажным металлом, мимо маленькой общей кают-компании, где над столом до сих пор дрейфовал чей-то забытый пакетик с чаем. Корабль жил даже во сне. Насосы гоняли воздух. Реактор пел на частоте, которую ухом не услышишь, но костями — да. Гиростабилизация иногда отзывалась в полу лёгкой дрожью, словно «Кеплер» тихо и терпеливо переминался с ноги на ногу. Она коснулась ладонью стены на повороте — больше по привычке, чем по необходимости. Корабли, если проводить на них достаточно времени, переставали быть техникой. Они становились средой. Характером. Набором ритмов, к которым подстраивается сердце. «Кеплер» был хорошим кораблём. Не красивым, не мощным, не знаменитым. Но честным. Он делал то, для чего его построили: видел дальше, чем другие; терпел дольше, чем другие; не требовал восхищения. Такие вещи Айла уважала. Лабораторный модуль встретил её полосой яркого света под дверью и приглушённым голосом, который что-то бормотал сам себе. Она вошла без стука. Доктор Элиас Торн стоял посреди голографического поля, как человек, случайно оказавшийся внутри собственного сна. Вокруг него висели спектрограммы, математические матрицы, статистические карты шумов, снятых с дальних антенн за последние восемнадцать месяцев. Рукава комбинезона были закатаны, седые волосы взъерошены, на носу — старомодные очки, от которых любой нормальный человек отказался бы ещё лет двадцать назад в пользу имплантов. Торн что-то быстро набрасывал стилусом на пластиковой планшетке, потом отбрасывал её, тут же хватался за другую, будто мысль опережала тело. — Доктор, — сказала Айла. Он не отреагировал. Она подошла ближе. — Торн. Он резко обернулся, словно вернулся из очень далёкого места. — Капитан? Господи. Я не слышал, как вы вошли. — Это я уже заметила. Торн моргнул, огляделся, будто только сейчас понял, где находится. — Который час? — Два сорок одна. — Ночью? — Это обычно следует из числа. — Да. Простите. — Он снял очки, потёр переносицу. — Я немного... выпал. — Немного? Она кивнула на стол, заваленный контейнерами из-под кофе и нераскрытым пайком. Он виновато проследил за её взглядом. — Ах. Да. Видимо, я опять. — Опять. Торн улыбнулся той мягкой, почти детской улыбкой, которая делала его моложе лет на пятнадцать. — Когда-нибудь вы всё же подадите на меня официальный рапорт. — Когда-нибудь, — сказала Айла, — вы всё же научитесь есть по расписанию. Он отложил очки на консоль. — Вы пришли проверить, не сошёл ли я с ума окончательно? — Я пришла проверить, есть ли у меня на борту главный ксенолингвист или иссохший труп у терминала. Пока ситуация промежуточная. Торн рассмеялся — коротко и устало, но искренне. За месяцы совместного полёта Айла успела понять, что Элиас Торн опаснее, чем кажется. Не в боевом смысле, конечно. Он был одним из тех людей, в которых вера во что-то однажды превращается в форму гравитации. Всё вокруг незаметно начинает вращаться вокруг этой веры. Для Торна такой силой был контакт. Он посвятил ему жизнь с той ясностью, которая у других бывает только в религии или безответной любви. Двадцать, нет, тридцать с лишним лет он строил модели, разрабатывал адаптивные языковые матрицы, спорил на конгрессах, добивался финансирования, сидел в комиссиях, писал статьи о межвидовой семиотике для систем, где вообще ещё не было никаких видов, кроме человеческого. Большая часть научного сообщества считала его блестящим, но слегка устаревшим романтиком. Человечество уже осваивало систему, строило станции на Титане, выращивало города под марсианскими куполами, воевало за лицензии на лёд и редкоземы, а Торн всё ещё смотрел наружу, туда, где никто не отвечал. И всё же именно он настоял, чтобы его включили в дальнюю миссию «Кеплера». Не потому, что ожидал успеха. Потому что хотел быть рядом, если невозможное всё-таки случится. — Есть что-нибудь? — спросила Айла. Он несколько секунд молчал, глядя на висящие в воздухе схемы. Потом покачал головой. — Ничего, что можно было бы назвать следом разума. Несколько интересных всплесков на низких частотах, но почти наверняка природное происхождение. Фоновое излучение. Гравитационные помехи. Мусор. — То есть космос по-прежнему не торопится знакомиться. — Космос по-прежнему прекрасно умеет не замечать нас. — Он помедлил. — Знаете, что в этом самое странное, капитан? — Подозреваю, сейчас последует длинный ответ. — Короткий. — Он чуть улыбнулся. — Молчание само по себе не странно. Странна его абсолютность. Если бы мы ничего не знали о статистике, химии, возрастах звёзд, эволюции — ладно. Но мы знаем слишком много, чтобы тишина выглядела естественной. Айла облокотилась на край консоли. — Объясните как человеку, который никогда не любил уравнения. Торн оживился — как всегда, когда разговор касался того, что было ему по-настоящему дорого. — Хорошо. Смотрите. У нас миллиарды звёзд только в нашей галактике. Мы уже знаем о тысячах экзопланет и понимаем, что обитаемые миры — не редкость. Химия жизни, скорее всего, возникает там, где есть время и стабильность. Значит, жизнь должна быть распространена. Не везде, но достаточно. А дальше вступает время. Вселенной достаточно много лет, чтобы хотя бы несколько цивилизаций успели обогнать нас на миллионы лет. — И? — И где они? — тихо сказал Торн. — Где их следы, их зонды, их мусор, их инженерия, их сигналы, их ошибки, наконец? Где хоть что-то? Мы получаем от вселенной шум, пульсары, молекулярные облака, магнитные бури, остатки сверхновых. Но не получаем главного — чужой воли. Айла посмотрела на висящую в воздухе карту дальнего неба. — Может, разум не так уж стремится кричать о себе. — Возможно. Но даже молчащая цивилизация оставляет след. Тепловой, инженерный, астрофизический. Разум — это вмешательство. Мы сами уже вмешательство, и нам несколько тысяч лет. А если кто-то старше на миллион? На десять миллионов? Он говорил ровно, без привычного для учёных самолюбования. Скорее как человек, пытающийся поделиться тревогой, которую слишком долго носил в одиночку. — И какой вывод? — спросила Айла. Торн долго не отвечал. — Выводов много, и ни один мне не нравится, — сказал он наконец. — Может быть, разум очень редок. Может быть, цивилизации быстро уничтожают себя. Может быть, есть барьер, который почти никто не проходит. А может быть... — Он осёкся. — Что? Торн снял очки и посмотрел на неё усталыми серыми глазами. — Может быть, тишина не означает отсутствие. Может быть, она означает осторожность. Айла почувствовала, как по спине прошёл холодок, не связанный с температурой корабля. — Это звучит как плохая новость. — Обычно именно плохие новости переживают миллионы лет, — сказал Торн. — Хорошие слишком хрупки. Он тут же смутился собственной фразе. — Простите. Ночь. Недосып. Я начинаю говорить как дешёвый пророк. — Нет, — ответила она. — Как человек, который слишком долго смотрит во тьму. Торн едва заметно кивнул. — А вы? — спросил он. — Почему вы здесь, капитан? Не формально. На самом деле. Вас не интересуют мои теории, а исследовательские миссии не похожи на карьерный пик. Айла отвела взгляд. Правильный ответ был прост: потому что здесь далеко. Потому что на краю системы не задают лишних вопросов, не присылают политических кураторов, не требуют улыбаться на камеру, не напоминают, сколько человек ты не успела спасти. Потому что дальняя разведка казалась единственным видом службы, где ещё можно делать работу и не участвовать в спектакле. Но вслух она сказала: — Потому что кто-то должен был вас возить. Торн усмехнулся. — Неубедительно, но достойно. Коммуникатор на её запястье коротко вибрировал. Она подняла руку. — Варгас. Пауза. Потом голос Рен — ровный, почти бесцветный, и оттого ещё более тревожный: — Капитан, вам нужно в коммуникационный центр. Немедленно. Айла выпрямилась. — Что случилось? — Аномалия на дальнем массиве. Я не уверена, что понимаю природу сигнала. Торн уже застыл, прислушиваясь, хотя слышал только её реплики. — Техническая неисправность? — спросила Айла. — Низкая вероятность. Я провела первичную очистку и перекрёстную проверку по резервному каналу. Источник внешний. В голосе Рен по-прежнему не было эмоций. Но Айла слишком хорошо её знала. Чем более странным казалось происходящее, тем тише становилась лейтенант. — Иду, — сказала она. Торн схватил очки, даже не дожидаясь разрешения. — Я тоже. — Конечно, доктор. Если это опять микровсплеск от распада льда, я лично привяжу вас к койке. — Если это опять распад льда, я привяжу себя сам. Они почти бегом вышли в коридор. *** Коммуникационный центр на «Кеплере» был теснее лаборатории и казался куда менее человеческим местом. Здесь не было ощущения обжитости. Только тёмные панели, плотно собранные вычислительные блоки, массивы интерфейсов и круговая проекция внешнего неба, разбитая на сектора, диапазоны и вероятностные маски. Если мостик был часовней, то это помещение — внутренностью какого-то электронного органа. Рен сидела в подвесном кресле, закреплённая страховочными ремнями. Из порта у основания её черепа в терминал уходил тонкий световодный шнур. Она не шевелилась. Только глаза быстро двигались, отслеживая потоки данных, видимые, кажется, лишь ей одной. Рядом мерцали три полупрозрачных окна. На одном — график всплеска. На втором — сырые пакеты данных. На третьем — карта неба, где в секторе Лебедя пульсировала белая метка. Айла заметила, что Вэй уже здесь. Он стоял у стены, скрестив руки, и выглядел не сонным, а собранным, что само по себе было тревожным. — Доклад, — сказала Айла. Рен моргнула, отсоединила часть интерфейса и повернула к ним лицо. Даже теперь в ней было что-то нечеловечески спокойное. Бритая голова, бледная кожа, светлые, почти прозрачные глаза, сетка едва заметных имплантационных шрамов на висках. Многие при первом знакомстве говорили с ней чуть медленнее, чуть громче, как будто кибернетизация делала человека глухим или глупым. Обычно это быстро проходило. — В двадцать ноль семь по корабельному массив дальнего поиска зарегистрировал сверхсветовой коррелированный всплеск в секторе Лебедя, — сказала Рен. — Первичный анализ исключает локальные помехи, солнечные отражения, дефекты матрицы, военные маяки, известные природные события и дублирование архива. — Сверхсветовой? — переспросил Торн. — Да. — Вы уверены? — Нет, — сказала Рен. — Я уверена только в том, что сигнал не укладывается в нашу физику. Это не мешает ему существовать. Торн уже шагнул к экранам. — Покажите. Рен раскрыла график. На фоне многослойного шума поднимался тонкий, почти невозможный пик — слишком чистый, слишком узкий, слишком целенаправленный. Не случайность. Не природное дрожание. — Амплитуда? — спросил Торн. — Для такого расстояния — абсурдная. Если оценка по сектору верна, источник находится примерно в шестистах световых годах. — Это... — Он оборвал себя. — Нет. Нет, невозможно. — Согласна, — сказала Рен. — Но я всё равно его слышу. Айла перевела взгляд на неё. — Слышите? Рен кивнула. — Не ушами. Интерфейс переводит структуру сигнала в рабочий паттерн. Обычно это выглядит как геометрия. Здесь... иначе. Здесь есть ритм. Повторы. Интонационные кластеры. Я запустила языковую матрицу доктора Торна. Элиас резко вскинул голову. — Моего универсального переводчика? — Да. — Без калибровки на биологию, без семантического ядра, без... — Без всего. — Рен посмотрела на него. — И он начал собирать вероятностное значение. Торн несколько секунд молчал. Айла видела, как у него дрожат пальцы. Мечта, если она приходит внезапно, почти неотличима от ужаса. — Воспроизведите, — сказала она. Рен не сразу подчинилась. — Капитан, рекомендую сначала... — Воспроизведите. Комната стала совершенно тихой. Даже корабль, казалось, отступил на шаг назад. Рен коснулась панели. Из динамиков раздался звук. Не шум. Не кодовый тон. Не синтетическая модуляция. Голос. Он ударил по нервной системе сразу, до смысла, до языка. Чужой и при этом болезненно внятный в своей интонации. Многослойный, будто несколько нот звучали одновременно. В нём не было ни одной человеческой фонемы, и всё же мозг почти сразу узнавал в нём то, что узнаёт в плаче ребёнка или предсмертном крике раненого животного: крайнее, нестерпимое напряжение живого существа. Голос повторял одно и то же. Снова. И снова. Торн медленно опустился на край консоли, как если бы ноги отказались его держать. — Господи, — прошептал он. На центральном экране загорелся перевод, собранный алгоритмом из статистических совпадений, ритмических акцентов и универсальных семантических предположений. Одно слово. **ПРЯЧЬТЕСЬ** Айла почувствовала, как по коже рук пошли мурашки. Голос продолжал звучать. **ПРЯЧЬТЕСЬ** В каждом повторе слышалось не новое значение, а новое усилие, как будто кто-то, находящийся очень далеко, продавливал это слово сквозь чудовищное сопротивление времени, пространства и умирающей надежды. **ПРЯЧЬТЕСЬ** Вэй тихо выругался. Торн поднял взгляд на экран и какое-то время просто смотрел, не моргая. В этот момент он не был учёным, не был автором языковых моделей, не был ветераном бессчётных конференций. Он был человеком, который ждал ответа всю жизнь — и получил не приветствие, а крик. — Возможно, ошибка перевода, — сказал он хрипло, будто обязан был это произнести. — Недостаточно данных, нет контекста, матрица могла схлопнуть значение в ближайший эмоциональный эквивалент... — Она дала тот же результат на трёх независимых проходах, — сказала Рен. — С вероятностью девяносто четыре целых семь десятых процента. — Девяносто четыре целых семь — это не сто. — Для первого контакта с неизвестной речью на базе единственного сигнала это почти чудо. Голос в динамиках сорвался на более высокую, пронзительную гармонику. Айле показалось, что от неё холодеет воздух. — Выключите, — сказала она. Рен подчинилась. Звук оборвался так резко, что тишина после него стала почти осязаемой. Никто не двигался. Корабль снова дал о себе знать — далёким шумом насосов, едва слышной вибрацией обшивки, потрескиванием электроники. Обычные, домашние звуки. Но теперь в них уже поселилось что-то чужое. Айла первой заставила себя заговорить. — Кто-нибудь, кроме нас, уже видел это? — Нет, — ответила Рен. — Я замкнула канал на внутренний контур «Кеплера», как только исключила случайную помеху. — Хорошо. — Капитан, — Торн поднял на неё побледневшее лицо, — мы обязаны немедленно передать данные на Землю, Марс, в научный центр Пояса, всем... — Передадим. Когда поймём, что именно у нас в руках. — У нас в руках первый подтверждённый... — У нас в руках, доктор, неизвестный сигнал от неизвестного источника, который, возможно, означает, что где-то есть нечто, от чего стоит прятаться. До тех пор, пока мы не узнаем больше, этим кораблём командую я. Торн открыл рот, но не сразу нашёл слова. Потом медленно кивнул. Не потому, что согласился. Потому что понимал: в космосе сначала выживают, потом публикуются. Айла повернулась к Рен. — Что ещё? На долю секунды в бледных глазах лейтенанта мелькнуло что-то, похожее на напряжение. — Сигнал не однороден, капитан. Поверх основного речевого паттерна есть вторичная структура. Слабая, вложенная. Я пока не выделила её полностью. — Что это значит? — Что нам прислали не только голос. Торн резко поднялся. — Покажите. Рен расширила временную шкалу. Под крупным пульсом речевого сигнала проступила тонкая гребёнка дополнительных модуляций — слишком точных, чтобы быть шумом. Торн подался вперёд. — Это код, — прошептал он. — Боже мой. Это код. — Возможно, — сказала Рен. — Или инструкция. Или схема. Или карта. Или всё сразу. Айла посмотрела на звёздную карту, где в секторе Лебедя всё ещё горела белая точка. Где-то там, шестьсот лет назад по человеческому времени, кто-то отправил это послание. Кто-то, кто уже тогда чего-то боялся настолько, что не стал здороваться. Не «мы здесь». Не «кто вы». Не «мы пришли с миром». Прячьтесь. Слово было настолько неправильным для первого контакта, что от него ломалась сама форма ожидания. — Вэй, — сказала Айла, не отрывая взгляда от экрана. — Переведите корабль в режим информационного карантина. Никаких исходящих передач без моего подтверждения. Логи — в локальный сейф. Внутренний доступ по уровню один и выше. — Есть. — Рен, выделяйте вложенную структуру. Любой ценой, но без потери исходника. — Уже. — Доктор Торн, — она повернулась к нему, — вы работаете с ней. Предположения, модели, семантика, всё, что можете вытащить. Но без фантазий. Мне нужны факты. Торн выпрямился. Лицо у него было всё ещё меловое, но глаза — живые, страшно живые. — Понял. — И ещё кое-что. Он ждал. — Если это действительно первый контакт, — сказала Айла, — то вселенная только что представилась нам не так, как мы надеялись. Привыкайте быстро. Она вышла не сразу. Несколько секунд стояла, глядя на погасший экран, как будто слово всё ещё висело там, отпечатавшись на сетчатке. Потом повернулась и пошла к мостику. За её спиной уже застучали клавиши, загудели вычислительные кластеры, заговорили люди, которым стало не до сна. «Кеплер» просыпался по-настоящему — не по расписанию, а потому что чёрная пустота за его бортом наконец ответила. Айла шла по узкому коридору, и ей вдруг ясно, почти физически представилось: где-то очень далеко, невероятно далеко, кто-то тратит последние силы не на просьбу о помощи, не на угрозу, не на торг. Только на предупреждение. Значит, тот, от кого он прятался, был хуже одиночества. На мостике Вэй уже поднимал защитные протоколы. Дисплеи один за другим переходили в закрытый режим. Снаружи всё было по-прежнему. Звёзды. Лёд. Медленное движение мёртвых камней. Но ощущение изменилось. Космос больше не был нейтральным. Айла заняла своё кресло и долго смотрела вперёд, на бездну, в которой не было ни верха, ни низа, ни смысла, кроме того, который в неё приносили люди. — Капитан? — тихо спросил Вэй. — Да. — Вы думаете, это правда? Она не ответила сразу. Потом сказала: — Я думаю, Том, что если кто-то потратил невообразимую энергию, чтобы отправить нам одно слово, то он не выбирал его случайно. — И что теперь? Айла перевела взгляд на чёрный экран внешнего обзора, где далёкие звёзды казались холодными проколами в ткани мира. — Теперь, — сказала она, — мы узнаем, от кого нам велели прятаться. И только произнеся это, она поняла, что самой страшной частью была не угроза. Самой страшной частью было облегчение, которое на миг поднялось из глубины сознания, холодное и постыдное. Тишина закончилась.