Сергей Галактионов – Синдром Больцмана (страница 6)
Сколько он готов пожертвовать?
— Доктор Пак, — голос из зала. Женщина, которая раньше держала фотографию. Теперь она стояла, прижимая снимок к сердцу. — Вы хотите сказать... мы должны уничтожить архивы?
Тишина.
— Я хотел сказать, — произнёс Пак медленно, — что мы должны дать людям выбор. Настоящий выбор. Основанный на правде, а не на корпоративной пропаганде. Если они, зная о Парадоксе Тождественности, всё равно выберут архивацию — это их право. Но если их обманывают...
Он сглотнул.
— Если их обманывают, то это не медицинская процедура. Это геноцид.
— Геноцид, — эхом повторил зал.
Пак чувствовал, как что-то внутри него переламывается. Он был философом, учёным, человеком слова. Не действия. Не насилия.
Но иногда слов недостаточно.
— Мне нужны добровольцы, — сказал он, и голос звучал чужим в его собственных ушах. — Люди, готовые отправиться на Луну. Проникнуть в хранилище архивов. И...
И что? Уничтожить их? Убить двадцать тысяч спящих сознаний, чтобы спасти двадцать тысяч оригинальных личностей, которые, возможно, уже мертвы?
Где граница между защитой жизни и убийством?
— ...и установить передатчик, — закончил Пак. — Который будет транслировать правду. Данные Вейсс. Записи экспериментов Холловэя. Всё, что Tantalus скрывает. Пусть мир увидит. Пусть сами решат.
Это была ложь.
Точнее, полуправда.
Да, они установят передатчик. Но ещё они установят и другое. То, о чём Пак не мог сказать вслух. Даже здесь. Даже соратникам.
Термитный заряд. Маленький, размером с кулак. Достаточный, чтобы разрушить охлаждающие системы центрального хранилища.
Если правда не остановит разархивацию... взрыв остановит.
Двадцать тысяч сознаний, навечно замороженных в квантовом небытии.
Мёртвые, но не оскверённые самозванцами.
— Я поеду, — сказал Ли Чон-Су, выходя из тени. — Я знаю лунную станцию. Служил там пять лет.
— И я, — поднялась женщина с фотографией. — Моя дочь там. В архиве. Если её должны разбудить самозванцы... лучше пусть она спит вечно.
Ещё руки. Ещё голоса.
Пак смотрел на них — этих обычных людей, готовых стать террористами ради истины — и чувствовал одновременно гордость и ужас.
Что он делает?
Что он стал?
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Спасибо за вашу смелость. Мы встретимся завтра, в двадцать два ноль-ноль, на старом складе в Намдонгу. Я передам детали операции. А пока...
Он выключил экран, погрузив зал в полумрак.
— А пока молитесь. Каждый своим богам. Молитесь, чтобы я ошибался. Чтобы Парадокс Тождественности был просто математической абстракцией. Чтобы люди, которые просыпаются из архивов, действительно были теми же, кто заснул.
Тишина.
— Потому что если я прав...
Пак закрыл глаза.
— ...то мы уже проиграли. Все мы. Каждый, кто когда-либо был заархивирован. Мы умерли, а мир заселён нашими двойниками, которые даже не знают, что они не настоящие.
Он открыл глаза, посмотрел в темноту зала.
— Собрание окончено. Идите с миром. И помните: непрерывность — это всё, что у нас есть. Это единственное, что делает нас людьми.
Люди начали расходиться. Тихо, задумчиво, как после похорон.
Пак остался один у погасшего экрана.
Ли Чон-Су подошёл к нему, когда последний член Церкви покинул убежище.
— Доктор, — сказал он тихо. — Вы уверены? Если мы это сделаем... пути назад не будет.
Пак вспомнил лицо Эммы Холловэй. Её пустые глаза. Механическую улыбку.
— Пути назад не было с того момента, как они включили первую капсулу архивации, — ответил он. — Мы просто не хотели это признавать.
Он повернулся к Ли.
— У тебя есть контакты на Луне. Люди, которые могут помочь?
— Да. Старые товарищи по службе. Не все разделяют наши взгляды, но... за правильную цену обеспечат доступ.
— Хорошо. Организуй. Нам нужны коды безопасности, схемы комплекса, график смен. И...
Пак помедлил.
— И молчание. Абсолютное. Если Tantalus узнает...
— Не узнает, — твёрдо сказал Ли. — Я поручусь головой.
Они обменялись кивками. Ли ушёл, оставив Пака в одиночестве.
Пак подошёл к маленькому алтарю в углу убежища — деревянная полка, на которой стояли свечи и фотографии. Лица людей, погибших при разархивации. Эмма Холловэй была в центре.
Пак зажёг свечу.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не смог спасти тебя. Прости, что собираюсь убить тысячи, чтобы спасти миллионы. Прости, что я...
Голос сломался.
— ...что я больше не знаю, что правильно.
Свеча горела ровным пламенем. Лицо Эммы на фотографии смотрело в никуда.
Мёртвое.
Настоящее.
Навсегда.
Пак вытер слёзы, выпрямил спину.
У него было семьдесят два часа.
Семьдесят два часа, чтобы спасти человечество.
Или уничтожить его окончательно.
Он не знал, что произойдёт.
Знал только одно: молчать больше невозможно.
Даже если правда уничтожит всё.