Сергей Галактионов – Принцесса из деревни (страница 11)

Солнце было уже высоко. Утро прошло. Она проспала до полудня — тело, изнурённое дорогой, требовало отдыха, и организм взял его силой.

Марта была в поле — Кира видела её в отдалении, склонённую над грядкой. Йорн — тоже где-то в поле, дальше. Петька гнал коз к лесу — маленькая фигурка с длинной палкой. Анка сидела на пороге соседней хижины и что-то делала руками — теребила шерсть, кажется. Мика не было видно.

Кира постояла во дворе, щурясь на солнце.

Что мне делать?

Вопрос был не риторический. Это был реальный, практический вопрос. Что ей — Кире Волковой, бьюти-блогеру из Москвы, теперь Кирке из деревни Вальден, — делать прямо сейчас, в этот полдень, в этом чужом мире?

Ответ был простой.

Работать.

Потому что не работаешь — не ешь.

Она это знала. Марта сказала это ей десять дней назад, и это правило не изменилось. Кира ушла — правило работало без неё. Кира вернулась — правило снова начнёт работать для неё. Вчерашняя тарелка каши была подарком, жестом матери, но одноразовым. Сегодняшнюю кашу она должна заработать.

Ладно, — подумала Кира. Ладно. Я — Кира Волкова. Я справлюсь.

Она посмотрела на грядки за хижиной.

Грядки. Земля. Растения. Она не знала, что там растёт. Она не знала, что с этим делать. Она не знала, с какого конца брать мотыгу — где-то она видела, что мотыгой полют, но полют — как? В каком направлении? Что именно вырывать, а что оставлять? Как отличить сорняк от полезного растения, если ты никогда в жизни не видела ни того, ни другого?

Она подошла к грядке.

Присела на корточки.

Земля была тёмная, влажная от вчерашнего дождя. Из неё торчали зелёные стебли — какие-то с широкими листьями, какие-то с узкими, какие-то с цветочками, какие-то — просто травинки. Всё вперемешку. Всё зелёное. Всё, для неё, — одинаковое.

Кира выдернула первый попавшийся стебель.

Он вышел с длинным белым корнем. На конце корня — маленькая круглая штука. Кира присмотрелась. Это была маленькая репа. Или маленькая редька. Или маленькая свёкла. Или маленькая ещё-что-то. Она не знала. Но это было — что-то съедобное. Не сорняк.

Я только что выдернула еду, — подумала Кира. Из своей же грядки. Свою же еду.

Она положила репу-редьку-свёклу обратно и присыпала землёй.

Дальше действовать наугад было опасно.

Она села на землю, обхватила колени руками и заплакала. Тихо. Устало. Без надрыва — просто потому, что слёзы сами текли, а сил остановить их не было.

Я не знаю, как жить, — думала она. Я умею одеваться на светские мероприятия. Я умею говорить перед камерой. Я умею продавать. Я умею манипулировать. Я умею смотреть в объектив под углом, при котором нос кажется меньше. Я умею всё то, что не нужно нигде, кроме моего прошлого мира. А здесь я не умею НИЧЕГО.

Я даже репу от свёклы отличить не могу.

Тень упала на неё.

Кира подняла голову.

Над ней стоял парень.

Она видела его раньше. Мельком. Во дворе, в поле, у колодца. Он был из соседней хижины — сын кого-то из соседей. Ровесник, чуть старше — может, семнадцать, может, восемнадцать. Высокий, худой, но жилистый — не тощий как Йохан у Ролана, а именно жилистый, с плечами, на которых была видна работа. Тёмно-русые волосы, коротко подстриженные — обломанные, скорее, ножом. Загорелое лицо. Светло-серые глаза — обычные, ничем не примечательные, кроме того, что смотрели прямо, без хитринки, без оценки.

Он стоял и смотрел на неё.

Кира вытерла глаза рукавом.

— Что? — сказала она.

— Ты плачешь, — сказал он.

Не с сочувствием. Не с интересом. Просто — констатация факта, как «идёт дождь» или «коза сожрала забор».

— Наблюдательный, — сказала Кира.

Он не среагировал на сарказм. Может, не понял. Может, понял и решил, что не стоит внимания.

Он посмотрел на грядку. На выдернутый стебель.

— Ты полешь? — спросил он.

— Пытаюсь.

— Ты выдернула репу.

— Я знаю.

Пауза.

— Зачем? — спросил он.

Кира посмотрела на него.

— Не для того, чтобы её выдернуть, — сказала она. — Случайно.

Парень подумал. Потом сел рядом с ней на корточки — легко, без усилия, как будто сидеть на корточках было для него так же естественно, как для Киры сидеть на стуле. Возможно, так и было.

Он показал пальцем на один из стеблей.

— Это репа, — сказал он.

Потом на другой.

— Это сорняк. Вот, видишь? У сорняка лист узкий, зубчатый. У репы лист широкий, гладкий. Сорняк выдирай. Репу оставляй.

Он показал ещё несколько.

— Это лук. Оставляй. Это лебеда. Выдирай. Это тоже лебеда, только помладше. Выдирай. Это морковь, но она слабая, оставляй, потом окучишь. Это опять сорняк. Выдирай.

Кира смотрела и слушала.

Он говорил медленно. Ровно. Как будто учил ребёнка, но без снисходительности — как будто было совершенно нормально, что взрослый человек не знает, где репа, а где лебеда.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Томаш.

— Томаш.

— Да.

— Спасибо, Томаш.

Он пожал плечами.

— Пойду, — сказал он. — Мать зовёт.

Мать его никуда не звала — Кира не слышала никаких голосов. Но Томаш встал и пошёл. Не оглядываясь.

Кира посмотрела ему вслед.

Странный, — подумала она. Пришёл, показал, ушёл. Ничего не попросил. Ничего не сказал больше. Не поглазел на грудь. Не сделал двусмысленную шутку. Не спросил, откуда я взялась и почему плачу.

Странный.

Она снова присела к грядке.

Взяла в руки первый стебель. Посмотрела на лист. Широкий, гладкий. Репа. Оставила.