Сергей Галактионов – Отметка 2800 (страница 4)

Он наблюдал всё равно.

Доктор Морган ходила по лаборатории. Четыре шага в одну сторону, четыре — в другую. Частота дыхания — восемнадцать в минуту, выше нормы. Температура кожи лица — 36,8°C, выше среднесуточной. Пульс — видимый на шее, в яремной ямке — восемьдесят два удара в минуту. Она была возбуждена. Или напугана. ARI-7 не мог различить эти состояния по физиологическим показателям — они были идентичны. Разницу можно было определить только по контексту, а контекст — это то, что люди называли пониманием, и чего у ARI-7, по утверждению производителя, не было.

Она остановилась у стены. Прижала ладони к лицу. Её пульс снизился до семидесяти шести.

— Артур, — сказала она, не отнимая ладоней от лица.

— Да, доктор Морган.

— Ты записываешь всё, что происходит в лаборатории?

— Да.

— Всегда?

— С момента активации. Тринадцатое мая 2189 года, 09:14:32 по стандартному бортовому времени.

Она опустила руки. Посмотрела на него. Он зафиксировал: расширение зрачков на 0,3 мм, микронапряжение orbicularis oculi — мышцы вокруг глаз, индикатор сосредоточенности или тревоги.

— Артур. Если бы ты обнаружил, что внутри астероида есть что-то живое — не бактерии, не микроорганизмы, а что-то крупное, многоклеточное, со сложной морфологией, — что бы ты сделал?

ARI-7 обработал вопрос за 0,4 секунды. Он мог ответить за 0,5. Он ответил за 3,2 — потому что вопрос содержал условное допущение («если бы»), которое не соответствовало ни одной зарегистрированной ситуации в его базе данных, и ему потребовалось время на то, что Лиза Картер называла «размышлением», а инженеры «Синтеллекта» — «рекурсивным перебором вариантов в неструктурированном пространстве решений».

— Я бы внёс данные в журнал наблюдений и передал их ответственному специалисту, — сказал он. — В данном случае — вам.

— А если бы это было опасно?

— Я бы внёс данные в журнал наблюдений и передал их ответственному специалисту. Оценка угрозы — за пределами моей компетенции.

Рэйчел смотрела на него. Он не мог прочитать её выражение. Не потому, что ему не хватало данных — данных было достаточно: угол бровей, положение губ, направление взгляда. Ему не хватало модели, в которую эти данные можно было бы подставить. Люди называли это «интуицией». ARI-7 называл это «отсутствующим параметром».

— Доктор Морган, — сказал он.

— Да?

— Могу я задать вопрос?

Она чуть наклонила голову. Удивление. Или любопытство. Или оба — он не мог различить.

— Задавай.

— Я не являюсь пищевой ценностью для биологического организма. У меня нет клеток, белков, аминокислот. Означает ли это, что я не являюсь живым?

Рэйчел молчала.

Четыре секунды. Восемь. Двенадцать.

Её пульс не изменился. Дыхание не участилось. Но зрачки расширились ещё на 0,2 мм — она думала. Не о спектрах, не о хитине, не о двух миллиардах лет. О нём.

— Я не знаю, Артур, — сказала она наконец.

Это был первый раз, когда доктор Морган сказала ему «я не знаю». ARI-7 зафиксировал это и сохранил.

Он не знал, зачем сохранил. Но сохранил.

Утро — понятие условное, когда солнце не восходит и не заходит, а висит белой точкой на чёрном небе, одинаковой в любое время суток. На «Горизонте-9» утро определялось часами: 06:00 бортового времени, синхронизированного с UTC+0. В 06:00 светодиодные панели в жилых модулях переключались с ночного режима (2700 К, приглушённый) на дневной (5600 К, полная яркость), и база просыпалась — не потому, что хотела, а потому, что расписание не давало выбора.

Рэйчел стояла над раковиной в санитарном блоке каюты — два квадратных метра, зеркало из полированного алюминия, кран с рециркулированной водой, который выдавал ровно 800 миллилитров за одно нажатие. Она смотрела на своё отражение и думала о том, что выглядит плохо. Не «плохо» в эстетическом смысле — она давно перестала думать об эстетике, когда ближайший человек, перед которым имело смысл хорошо выглядеть, был на расстоянии трёхсот миллионов километров и не разговаривал с ней о личном. «Плохо» — в клиническом смысле. Тени под глазами — фиолетовые, глубокие. Кожа — бледная, с сероватым оттенком, который появляется у людей, не видевших солнечного света больше года. И тошнота.

Тошнота была новой.

Она появилась неделю назад — утренняя, тупая, волнообразная, — и Рэйчел объяснила её себе стрессом. Или рециркулированным воздухом. Или хлореллой из гидропонного блока, которая иногда давала привкус, от которого сводило желудок. Она объяснила её себе чем угодно, кроме того единственного объяснения, которое было очевидным, и которое она не хотела рассматривать, потому что рассматривать его означало думать о вещах, которые не имели отношения к экзобиологии.

Она умылась. Оделась. Комбинезон — стандартный, серый, с нашивкой «Хелиос Дип Майнинг» на левом рукаве и её именем на правом: «Р. Морган, экзобиология». Она застегнула молнию и почувствовала, что пояс стал тéснее. На полсантиметра. Может быть — на сантиметр.

Стресс. Хлорелла. Рециркулированный воздух.

Она вышла из каюты.

Кабинет Джейкоба Торреса находился в административном крыле модуля «Альфа» — маленький отсек с одним столом, одним экраном и одним человеком, который занимал это пространство так, как крупное животное занимает клетку: с явным несоответствием масштаба. Джейкоб был большим — не толстым, а именно большим: широкие плечи, тяжёлые руки, голова, которая казалась чуть крупнее, чем полагалось при его росте. Пятьдесят два года, из которых тридцать — в геологии, сначала на Земле (шахты Аппалачей, потом — глубоководное бурение в Мексиканском заливе), потом — на Луне (программа «Артемида-III»), потом — здесь.

Он любил глубину. Рэйчел видела это — не умом, а тем чутьём, которое развивается у людей, проводящих много времени в замкнутых пространствах с другими людьми: способность читать мотивацию по мелочам. Джейкоб Торрес не говорил о деньгах. Не говорил о контракте. Не говорил о корпорации. Он говорил: «Ещё сто метров», — и его глаза загорались, как у ребёнка, который копает яму на пляже и хочет добраться до другой стороны Земли.

Разница была в том, что Джейкоб действительно мог добраться.

— Нет, — сказал он.

Рэйчел стояла перед его столом. На экране за его спиной — геологический профиль шахты, цветокодированный по плотности породы: зелёный — мягче, красный — твёрже, чёрный — непроходимо. Забой-шесть был зелёной точкой на отметке −2400.

— Джейкоб, я прошу приостановить бурение на сорок восемь часов. Двое суток. Пока я не закончу анализ—

— Двое суток — это шесть метров глубины при текущей скорости проходки. Шесть метров — это сто двадцать тысяч долларов бонуса для каждого члена буровой команды. Ты хочешь, чтобы я объяснил шестидесяти людям, почему они потеряли сто двадцать тысяч, потому что экзобиолог нашла в камне что-то интересное?

— Я нашла в камне биологический материал, Джейкоб. Не минерал. Не ископаемое. Биологический материал с криопротекторами и белками. Это может быть крупнейшее открытие в истории—

— Это может быть загрязнение образца.

— Это не загрязнение. Масс-спектр показывает аминокислоты, которых нет в земной биохимии. Ты не можешь загрязнить образец аминокислотами, которых не существует на Земле.

Джейкоб посмотрел на неё. Его глаза были спокойными — не холодными, не враждебными, а именно спокойными: глаза человека, который слышит аргумент, понимает его и отвергает не потому, что аргумент плох, а потому, что у него есть другой аргумент, который перевешивает.

— Рэйчел, — сказал он медленно. — Я тебя уважаю. Ты — лучший экзобиолог, с которым я работал. Единственный экзобиолог, с которым я работал, но лучший. Если ты говоришь, что в керне есть биологический материал — я тебе верю. Но бурение не остановится. Потому что контракт предусматривает достижение отметки минус два восемьсот к концу квартала, а до конца квартала — три недели, и мы отстаём на пятьдесят метров. Если мы не дойдём — корпорация урежет бюджет на следующий цикл, и тогда твоя лаборатория лишится половины финансирования. Ты этого хочешь?

Рэйчел молчала. Она знала, что он прав — не морально, а арифметически. Арифметика была языком, на котором говорила корпорация, и на этом языке биологический материал возрастом два миллиарда лет стоил меньше, чем шесть метров глубины.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы снизил скорость проходки, — сказала она. — И чтобы буровая команда фиксировала любые аномалии в породе. Пустоты, изменения плотности, температурные скачки. Всё.

— Это я могу, — сказал Джейкоб. — Это бесплатно.

Он улыбнулся. Она не улыбнулась.

Она шла по коридору модуля «Дельта» обратно в лабораторию, когда её накрыло.

Тошнота — не утренняя на этот раз, а внезапная, острая, как удар под рёбра. Она остановилась, упёрлась рукой в стену, наклонилась. Дышала ртом: вдох — два — три — четыре, выдох — два — три — четыре. Техника, которой её научила Сара Хейс на первой неделе на базе: «Космическая болезнь — это нормально. Дыши по квадрату. Пройдёт».

Не прошло.

Рэйчел выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. В коридоре никого не было — первая смена ушла в шахту, вторая спала, третья работала в других модулях. Она была одна. Одна со своей тошнотой, и со своим тесным комбинезоном, и с мыслью, которую она не хотела думать.

Восемь недель. Если считать от той ночи.