Сергей Галактионов – Осколки одного лета (страница 2)

Краснов снял очки, протёр их и снова надел.

– Вы приняты, – сказал он. – Выходите в понедельник.

Вера моргнула.

– Так просто?

– Вы ждали, что я заставлю вас пройти десять этапов отбора и психологический тест? Мне нужен человек, который понимает литературу. Вы понимаете. Этого достаточно.

Она вышла из кабинета с ощущением, что мир, ещё вчера казавшийся серым, начал обретать цвет.

В коридоре она столкнулась – в буквальном смысле – с человеком, который шёл навстречу. Он нёс стопку папок, и от столкновения несколько упали на пол.

– Простите! – Вера присела, собирая рассыпавшиеся бумаги.

– Ничего, ничего, я сам виноват…

Она подняла голову.

Серые глаза. Тёмные волосы, падающие на лоб. Чуть великоватое пальто – нет, сейчас пиджак, тоже чуть великоватый. Лицо с вокзала.

Он тоже узнал её. Она это видела – по тому, как дрогнули его брови, по секундной паузе, по тому, как он чуть наклонил голову, словно пытаясь убедиться, что это не ошибка.

– Мы… – начала она.

– Ленинградский вокзал, – сказал он. – Четыре дня назад. Вы стояли под навесом.

– Вы запомнили.

Он не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось – стало мягче, теплее.

– У вас был чемодан горчичного цвета. Это необычный цвет для чемодана. Запоминается.

Вера рассмеялась. Чемодан действительно был горчичным – подарок мамы, которая считала, что яркие вещи поднимают настроение.

– Вера, – она протянула руку.

– Дмитрий, – он пожал её руку. Рукопожатие было крепким, но коротким. – Дмитрий Волков. Я работаю здесь. Автор.

– Автор?

– Да. Пишу для журнала. Иногда. Когда получается.

Вера посмотрела на него внимательнее. Ему было, наверное, около тридцати. Может, чуть больше. Лицо не красивое в классическом смысле – скорее, выразительное. Высокие скулы, тонкий нос, упрямый подбородок. Глаза – главное. Они были живыми, думающими, и в них была глубина, которая притягивала.

– А вы? – спросил он. – Тоже автор?

– Нет. Редактор. С понедельника.

– Значит, будем работать вместе.

– Похоже на то.

Они стояли в коридоре, и мимо них проходили люди, и кто-то громко спорил по телефону, и где-то звонил факс (да, в этой редакции ещё был факс), и жизнь продолжалась – а они стояли и смотрели друг на друга, и Вера снова услышала тот звук, ту тихую звенящую струну, которая зазвучала на вокзале.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Краснов ждёт рукопись.

– Конечно. До понедельника.

– До понедельника, Вера.

Он произнёс её имя так, словно пробовал его на вкус. И ушёл по коридору – высокий, чуть сутулый, с папками под мышкой.

Вера вышла на улицу. Дождь прекратился, и над Москвой висело бледное осеннее солнце, которое ничего не грело, но светило – и этого было достаточно.

Часть вторая. Сближение

Глава 4

Первые недели в «Литературном современнике» были для Веры как погружение в холодную воду: шок, адаптация, а потом – неожиданное удовольствие.

Журнал жил по своим законам. Здесь не было дедлайнов в привычном понимании – Краснов считал, что хорошую литературу нельзя торопить. Здесь были долгие редакционные совещания, на которых спорили до хрипоты о каждой рукописи. Здесь было странное, почти семейное тепло – и одновременно жёсткость, требовательность, нежелание идти на компромиссы.

Вера читала рукописи. Десятки, сотни страниц каждый день. Большинство были посредственными – не плохими, нет, просто никакими. Грамотно написанные тексты, за которыми не стояло ни боли, ни правды, ни живого голоса. Она возвращала их с вежливыми отказами и продолжала искать.

С Дмитрием они виделись почти каждый день. Он приходил в редакцию регулярно – не потому, что обязан был, а потому, что ему нравилось здесь бывать. Он сидел в маленькой комнате, которую называл «своей норой», и писал – от руки, в толстых тетрадях, что было анахронизмом, но он говорил, что компьютер убивает живость мысли.

Их первый настоящий разговор – не вежливый обмен фразами, а разговор – случился через неделю после её выхода на работу.

Вера задержалась допоздна, дочитывая рукопись, которая показалась ей интересной. Она сидела за столом в общей комнате, и единственный свет – от настольной лампы – создавал круг тепла в темноте пустой редакции. Она думала, что она одна, и вздрогнула, когда услышала шаги.

– Не спится? – Дмитрий стоял в дверях с двумя чашками.

– Читаю.

– Я принёс чай. Зелёный, без сахара. Не знаю, какой вы любите, поэтому выбрал самый нейтральный.

– Зелёный без сахара – это именно мой, – она улыбнулась и взяла чашку.

Он сел напротив. В тусклом свете лампы его лицо казалось старше – или, может быть, серьёзнее. Тени ложились на скулы, и глаза были тёмными, почти чёрными.

– Что читаете? – спросил он.

– Рукопись. Некто Пастухов. Роман о войне, но не о той войне – не о великой, а о маленькой, частной. Муж и жена, которые разрушают друг друга.

– Хорошо?

– Местами – очень. Местами – невыносимо. Он пишет с такой яростью, что иногда хочется отложить и выдохнуть. Но это и есть признак настоящего текста – когда нельзя остаться равнодушным.

Дмитрий смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что она не могла определить. Внимание? Интерес? Или то странное, пристальное изучение, с которым читают важную книгу – не торопясь, запоминая каждое слово.

– Вы любите свою работу, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Да. А вы? Любите писать?

Он помолчал. Взял чашку, отпил, поставил на стол. Движения точные, экономные – ни одного лишнего.

– Я не знаю, можно ли это назвать любовью, – сказал он наконец. – Это скорее… необходимость. Как дышать. Я не могу не писать. Когда я не пишу – я не живу. Я существую, функционирую, но не живу. Писательство – это единственный способ, которым я умею быть настоящим.

– Это звучит одиноко.

– Это и есть одиноко. Любой человек, который создаёт что-то – текст, музыку, картину – делает это в одиночестве. И чем глубже он уходит в своё творчество, тем дальше он от людей. Это парадокс: ты пишешь для людей, чтобы они тебя поняли, – и при этом каждый раз отдаляешься от них.

Вера молчала. Она знала, о чём он говорит. Она сама чувствовала это – не как автор, а как читатель. Лучшие книги, которые она прочла, были написаны людьми, которые умели быть в одиночестве. Людьми, которые смотрели в ту темноту, куда большинство боится заглянуть.

– О чём вы пишете? – спросила она.

– Сейчас – рассказ. О человеке, который каждый день проходит мимо одного и того же дома и видит в окне женщину. Он не знает её, никогда не говорил с ней. Но каждый день, в одно и то же время, он видит её силуэт за занавеской. И постепенно эта незнакомка становится для него самым близким человеком на свете. Ближе, чем жена, ближе, чем друзья. Потому что она – единственная, с кем ему не нужно притворяться. С ней он может быть тем, кем хочет, – в своём воображении. А потом занавеска однажды не открывается.

У Веры перехватило дыхание. Не от сюжета – от того, как он это рассказал. Тихо, спокойно, без надрыва – но за каждым словом чувствовалась бездна.

– Это автобиографично? – спросила она и тут же пожалела о вопросе. Слишком личный. Слишком рано.

Но он не обиделся. Только усмехнулся – горько, одним уголком рта.

– Всё, что я пишу, автобиографично. Даже если кажется, что нет.

Они просидели в редакции до полуночи, разговаривая о литературе, о жизни, о Москве, о Петербурге, о дожде – обо всём и ни о чём. И когда Вера наконец вышла на улицу и поймала такси, она поняла, что впервые за долгое время не думает ни об Антоне, ни о прошлом, ни о том, что будет дальше. Она думала только о серых глазах и о тихом голосе, который рассказывал о женщине за занавеской.