Сергей Галактионов – Костяной пояс (страница 8)

— Довоенные системы жизнеобеспечения, — сказала Ли. — Если они ещё работают.

— Если. Сорок лет без обслуживания. Вероятность — ноль целых ноль ноль один процента. Но я научился не спорить с тобой, когда ты говоришь «если». Ты — оптимист. Это клинический диагноз.

— Я не оптимист. Я реалист.

— Разница — в дозировке. Как с радиацией. Немного — лечит, много — убивает. Кстати, о радиации. — Голос Мотылька стал серьёзнее, и это было заметно, потому что он перестал шутить, а Мотылёк переставал шутить только тогда, когда данные его пугали. — Дозиметр на твоём скафандре показывает двести миллизивертов в час. Мы на глубине минус два километра. Радиация растёт экспоненциально — источник, вероятно, в породах над нами, урановые и ториевые руды, которые экранировали тоннель от космических лучей, но сами стали источником. Кумулятивная доза — сто сорок миллизивертов. У тебя ещё полтора часа до порога первой степени.

— Поняла. Иду быстрее.

Ли ускорила шаг. Магнитные ботинки щёлкали чаще, эхо сгущалось, темнота впереди становилась гуще, как жидкость, как смола, как что-то живое, что ждало её на дне. Стены тоннеля изменились — базальт уступил место чему-то другому, чему-то, что Ли не могла идентифицировать. Металл? Керамика? Биоматериал? Поверхность была тёплой на ощупь — Ли прижала перчатку к стене и почувствовала вибрацию, слабую, ритмичную, как пульс, как дыхание, как сердцебиение чего-то огромного, что спало в недрах Цереры сорок лет и не просыпалось.

— Мотылёк, стена тёплая.

— Зафиксировано. Температура поверхности — двести девяносто кельвинов, плюс семнадцать по Цельсию. Это аномалия. На глубине минус два километра температура породы должна быть около двухсот двадцати кельвинов. Разница — семьдесят градусов. Источник тепла — геотермальный? Нет. Геотермальный градиент на Церере — ноль целых ноль три градуса на километр. Этого недостаточно. Источник — искусственный. Кто-то грел этот тоннель. Или кто-то грел то, что находится в конце тоннеля.

Ли не ответила. Она шла. Глубже. Темнота сгущалась. Фонарь выхватывал из мрака обрывки довоенной инфраструктуры: кабельные лотки, сорванные с креплений и свисающие, как лианы в джунглях, которых Ли никогда не видела; трубы конденсации, пробитые и сухие; аварийные люки, заваренные изнутри, как будто кто-то запечатал тоннель намеренно, чтобы то, что внизу, не вышло наружу.

Или чтобы никто не вошёл внутрь.

Глубина — минус три километра. Давление — два килопаскаля. Атмосфера густела: азот — двадцать процентов, кислород — два, углекислота — ноль целых пять. Это уже не вакуум. Это воздух. Плохой, грязный, но воздух. Дышать нельзя — давление слишком низкое, лёгкие разорвутся, как воздушный шар, — но атмосфера была. На Церере. Четырнадцать километров под поверхностью мёртвой скалы.

— Капитан, — Мотылёк. Голос тише, как будто он тоже боялся разбудить то, что спало внизу. — Дозиметр — триста пятьдесят миллизивертов в час. Кумулятивная — двести восемьдесят. У тебя сорок минут до порога.

— Знаю.

— Ты не повернёшь назад?

— Нет.

— Я знал. Я просто обязан был спросить. Это протокол. Как в рекламе: «Перед применением проконсультируйтесь с врачом. Противопоказания: здравый смысл».

Ли фыркнула. Звук эхом ушёл в тоннель и вернулся через три секунды — искажённый, чужой, как голос незнакомца.

Глубина — минус пять. Минус семь. Минус девять. Тоннель сужался — четыре метра, три, два, — и стены менялись всё сильнее. Базальт исчез. Керамика исчезла. Осталось что-то живое.

Биомеханика.

Стены были оплетены мицелием — не тонкими гифами, как в «Мотыльке», а толстыми, пульсирующими жгутами, толщиной с палец, с руку, с ногу, сплетёнными в плотную сеть, которая покрывала скалу, как кожа покрывает мышцы. Мицелий был серым — некроз, отмирание, сорок лет без питания, — но местами, в узлах и разветвлениях, он ещё пульсировал слабым биолюминесцентным светом, голубовато-зелёным, как светлячки в банке, как звёзды через грязное стекло, как глаза Дока в темноте мастерской.

— Живой, — прошептала Ли. — Мотылёк, он живой.

— Частично, — подтвердил Мотылёк, и в его голосе было что-то, что Ли не слышала раньше: благоговение. Гриб, говорящий о грибе. Мицелий, узнающий мицелий. — Жизнеспособность — примерно двенадцать процентов от исходной. Большинство гиф мертвы. Но корневые узлы — те, что в глубине, ближе к источнику тепла, — функционируют. Они поддерживают минимальный метаболизм. Они… ждут, капитан. Они сорок лет ждут, когда кто-то придёт и даст им пищу.

— Какую пищу?

— Органику. Воду. Энергию. То, что даёт любой живой организм любому другому живому организму. Взаимность. Симбиоз. Микориза. — Мотылёк замолчал. Потом, очень тихо: — Капитан, этот мицелий — тот же штамм, что и я. Штамм-семь. Модифицированный Cordyceps militaris, довоенная военная разработка. Я — его потомок. Или его брат. Или его… я не знаю, как у грибов с генеалогией. Но я чувствую его. Как чувствуешь родственника в толпе, даже если никогда его не видел.

Ли прижала ладонь к стене. Мицелий под перчаткой дёрнулся — слабо, едва заметно, как вздрагивает спящий ребёнок, когда его касаются. И Ли почувствовала — не через перчатку, не через скафандр, а через что-то другое, что-то, что было в её крови, в её костях, в её ДНК, — узнавание. Мицелий узнал её. Или она узнала его. Разницы не было.

Она отдёрнула руку. Сердце — сто двадцать. Сто тридцать. Тахикардия.

— Идём дальше, — сказала она. Голос дрогнул.

Ловушка сработала на глубине минус одиннадцать километров.

Ли не увидела её. Ловушки, которые убивают, не видны — это первое правило выживания в Поясе, и Ли знала его с шести лет, с тех пор, как очнулась в капсуле и обнаружила, что автоматическая система декомпрессии чуть не стравлила весь воздух, потому что датчик давления был сломан и показывал норму, когда нормы не было. Доверяй глазам, но проверяй приборами. Доверяй приборам, но проверяй инстинктами. Доверяй инстинктам, но не доверяй ничему.

Ловушка была пьезоэлектрической. Давление на плиту пола — тридцать килограммов, вес скафандра плюс вес тела, — и из стен выстрелили криогенные иглы. Тонкие, как волос, из жидкого азота, минус сто девяносто шесть градусов Цельсия, скорость — двести метров в секунду. Иглы прошили воздух, как спицы — ткань, и одна из них вошла в левое плечо скафандра Ли, пробила внешний слой, пробила теплоизоляцию, пробила мембрану давления и остановилась в миллиметре от кожи.

Холод ударил мгновенно. Не холод — антижизнь. Минус сто девяносто шесть — это температура, при которой молекулы почти перестают двигаться, при которой вода превращается в камень, при которой живая ткань хрустит, как стекло. Ли почувствовала, как левое плечо немеет — не от боли, а от отсутствия, как будто кто-то выключил эту часть тела, как выключают свет в комнате, — и крикнула, и крик эхом ушёл в тоннель, и темнота не ответила.

— Капитан! — Мотылёк. Голос — резкий, панический, с треском и помехами, как рация в магнитной буре. — Разгерметизация левого плечевого сегмента! Давление в скафандре падает — девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят килопаскалей! Криогенная игла пробила три слоя! У тебя тридцать секунд до потери сознания от гипоксии!

Ли не думала. Тело думало за неё — ствол мозга, мозжечок, базальные ганглии, древние структуры, которые эволюция отточила за миллионы лет, задолго до того, как люди научились строить корабли и убивать друг друга. Правая рука — к левому плечу. Хитиновый клей из нагрудного кармана — на пробоину. Давление пальцами — сильно, до хруста, до боли, — и клей схватился, и герметичность восстановилась, и давление в скафандре стабилизировалось на семидесяти восьми килопаскалях — ниже нормы, но достаточно, чтобы не умереть.

Ли упала на колени. Дыхание — сорок вдохов в минуту, гипервентиляция, паника, адреналин, кортизол, норадреналин — весь каскад, весь коктейль, вся химия страха, которая заливала мозг, как гидразин заливает камеру сгорания. В ушах — звон. В глазах — туннельное зрение, сужение поля до точки, до пятна, до мерцающей голубоватой нити мицелия на стене, которая пульсировала, как сердце, как жизнь, как насмешка.

— Капитан, — Мотылёк. Тише. Осторожнее. — Капитан, ты цела? Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь, пожалуйста. Я зафиксировал падение сатурации до восьмидесяти двух процентов — это гипоксемия, это опасно, это…

— Я цела, — прохрипела Ли. Голос — чужой, хриплый, как рация на последнем заряде. — Плечо цело. Скафандр заклеен. Давление — семьдесят восемь. Дышу.

— Дышишь, — повторил Мотылёк, и в его голосе было облегчение, такое человеческое, такое живое, что Ли на мгновение забыла, что он — гриб в ржавой банке. — Дышишь. Хорошо. Это хорошо. Это… — Треск. Помехи. — «…это ваш шанс начать новую жизнь! Кредит наличными под ноль процентов, одобрение за пять минут, без залога и…» — Треск. Тишина. — Прости. Стресс. Рекламный кэш активируется при стрессе. Я не могу это контролировать. Это как икота. Грибная икота.

Ли рассмеялась. Коротко, хрипло, через боль в плече и звон в ушах и привкус адреналина на языке. Смех в тоннеле, на глубине одиннадцати километров, в темноте, в радиации, с криогенной иглой в плече и тридцатью минутами до лучевой болезни. Смех — нелепый, неуместный, живой.