Сергей Галактионов – Чистый щит (страница 11)

МАЛЬЧИШКА

Дорога за Торнби шла через перелесок — не настоящий лес, а так, россыпь деревьев по обе стороны тракта, редких и невысоких, берёзы вперемешку с осинами, и свет проходил сквозь них свободно, и тени лежали на дороге лёгкие, кружевные, подвижные, и от этого казалось, что дорога дышит, — медленно, ровно, как дышит спящий зверь, большой и мирный.

День клонился к вечеру, и солнце висело низко, и всё вокруг было залито тем особенным предзакатным светом, который превращает обычные вещи в необычные: трава казалась золотой, стволы берёз — розовыми, а воздух — густым и тёплым, как мёд, и в этом свете даже пыль на дороге, поднятая копытами, выглядела красиво — кружилась в лучах, медленно оседая, как мелкий сухой снег.

Лошадь шла ровно, спокойно, и уши её были расслаблены, и он позволил себе расслабиться тоже — не полностью, никогда полностью, но достаточно, чтобы тело отдыхало, пока глаза продолжали делать свою работу, — и думал о том, что до Кингсбриджа, если верить тому, что ему говорили в Эшфорде, остаётся дня два пути, может быть, полтора, если не случится ничего, что задержит его снова, хотя он уже начинал подозревать, что на этой дороге не случиться ничего — такая же несбыточная мечта, как не промокнуть под дождём или не проголодаться к вечеру.

Он почувствовал его раньше, чем увидел.

Не услышал — именно почувствовал, тем чувством, которое живёт не в голове и не в ушах, а где-то в основании шеи, там, где позвоночник переходит в череп, — чувством, которое на войне спасало ему жизнь чаще, чем меч и кольчуга вместе взятые, — чувством, которое шепчет: ты не один, кто-то рядом, кто-то смотрит, кто-то ждёт.

Он не остановил лошадь — это выдало бы, что он заметил, — а продолжал ехать тем же шагом, чуть опустив голову, как опускает голову усталый путник, который хочет добраться до ночлега и не смотрит по сторонам, — но глаза его, прикрытые ресницами, двигались, и видели, и читали перелесок, как открытую книгу.

Куст орешника справа — ветка надломлена, свежий излом, белая древесина, — кто-то задел её плечом или рукой. Трава у ствола берёзы — примята, и примята недавно, потому что ещё не выпрямилась, а трава выпрямляется за час, значит — меньше часа назад здесь кто-то стоял, или сидел, или лежал. И — запах. Едва уловимый, на грани воображения: пот, и дым, и что-то кислое, — запах человека, который давно не мылся и недавно сидел у костра.

Он усмехнулся про себя. Засада. Ещё одна. Но на этот раз — не такая, как в Вилдмурском лесу, не такая, как на тракте: та была профессиональной, организованной, с поваленным деревом и лучником, — а эта была... он искал слово и нашёл его: жалкой. Жалкой не в оскорбительном смысле, а в точном: тот, кто прятался в кустах, не умел прятаться, не умел ждать, не умел делать ни того, ни другого, и выдавал себя так, как выдаёт себя мальчишка, спрятавшийся за дверью, чтобы напугать мать, — торчащей пяткой, шумным дыханием и полным неумением быть невидимым.

Мальчишка.

Он понял это за мгновение до того, как тот выскочил из-за куста, — понял по размеру следа в траве, по высоте надломленной ветки, по запаху, в котором не было железа и кожи, а был только пот и дым и что-то ещё, что-то неуловимо юное, незрелое, как запах зелёного яблока, — и когда из орешника метнулась тощая фигура с длинным ножом в вытянутой руке и хриплым, срывающимся голосом крикнула: «Стой! Кошелёк! Живо!» — он не удивился, и не встревожился, и не потянулся к мечу, а просто посмотрел.

Мальчишка стоял перед его лошадью — стоял, расставив ноги, как учат стоять в бою, только ноги эти были тонкие, как палки, и дрожали, и колени его подгибались, и руки его дрожали тоже, и нож в этих руках, длинный, ржавый, с обмотанной тряпкой рукоятью, ходил ходуном, описывая в воздухе круги, похожие на полёт пьяной мухи, — и лицо его, худое, конопатое, обветренное, с рыжими волосами, слипшимися от грязи, и с глазами, большими, серо-зелёными, в которых страх и отчаянная, безрассудная храбрость боролись друг с другом, как два щенка из одного помёта, — лицо это было лицом ребёнка, который притворяется взрослым, и притворяется так плохо, что единственный возможный ответ на это притворство — не удар, а жалость, или смех, или и то, и другое.

Ему было лет шестнадцать, может быть, пятнадцать, — в этом возрасте трудно сказать точно, потому что голод старит, а страх молодит, и одно накладывается на другое, и получается лицо, которому можно дать и двенадцать, и двадцать, в зависимости от того, в какие глаза смотришь — в голодные или в испуганные.

— Кошелёк, — повторил мальчишка, и голос его дал петуха, — предательский, позорный петух, который случается с голосами мальчишек в самые неподходящие моменты, — и от этого петуха вся грозность его требования рассыпалась, как карточный домик от сквозняка, и он сам это почувствовал, и покраснел, густо и мучительно, так, как краснеют только в юности, когда весь мир кажется сценой, а ты на ней — единственный актёр, забывший слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.