Сергей Фомичёв – Начальник Америки (страница 28)

– Карточной игрой.

– Карточной игрой? То есть просто выигрывайте друг у друга провиант, тем и живёте? А мужики-то, дураки, и не знают. Землю пашут, чтобы прокормиться.

Француз рассмеялся.

– Тем не менее. Карты помогают бороться со скукой, а игра решает вопрос с пропитанием. Его добывает на всех проигравший. А поскольку проигрывал обычно Раш, он и занимался снабжением.

– То есть вы жили за счёт пиратства?

– Ну-ну, оставьте это, месье Тропини. Где добывал средства Раш, сугубо его личное дело. А карточный долг священен.

Француз ещё раз взглянул на пленника, который сидел в сторонке под присмотром мушкетеров.

– Собираетесь его повесить? – спросил он. – Ваше право, хотя парень славный. Сложись всё по иному, он стал бы добрым офицером.

– Нет, вешать я его не стану, – сказал Лёшка. – Нам нужен проводник и он отработает жизнь и свободу.

– Проводник? – заинтересовался француз. – Вы не пойдёте в Калькутту? Собираетесь углубиться в эту страну?

– Именно, – подумав, Лёшка решил, что не случится большой беды, если он раскроет французу часть плана. – Мы хотим пройти к Банкибазару, причём пройти так, чтобы не заходить в британские порты.

– Банкибазар? – удивился лейтенант. – Что он вам?

– Я его нынешний владелец.

– Вот как? – возбудился француз. – Становится всё интересней и интересней. А скажите, месье Тропини, не собираетесь ли вы случаем собрать войско, чтобы пободаться с англичанами?

– Всё что я хочу это защитить свою собственность. Для этого у меня есть пушки и ружья и достаточно к ним припасов. Людей, конечно, маловато.

– Отлично! А нет ли у вас офицерских вакансий для пары опытных европейцев?

– Заманчивое предложение, месье де Монтеро. Правда, я не планировал набирать целую армию, а офицеров у нас пока в достатке.

– Вас горстка, а армию из туземцев набрать проще простого. Сейчас не то чтобы затишье, на юге британцам еще урежут спеси. Но здесь на севере, после вероломного взятия Шандернагора у них не осталось серьезных врагов. По Бенгалии бродит много безработных солдат. Каждый будет обходиться вам по пять – десять сикка-рупий в месяц, в зависимости от опыта, офицер из туземцев обойдётся рупий в сто-сто пятьдесят.

– Сикка-рупий?

– Сикка – это бенгальские рупии, – пояснил француз. – Но они практически ничем не отличаются от бомбейских сират или мадрасских аркот. Можете платить ими, если хотите.

Тропинин вообще не хотел платить туземцам. Но европейцы могли пригодиться.

– Сколько это будет в пиастрах, Шарль? Можно называть вас по имени?

– Легко. Считайте пять рупий за два пиастра, Алексисис, не ошибетесь.

– А во что обойдутся офицеры из европейцев?

– Можем поладить на двухстах рупиях, притом, что всё снаряжение мы берём на свой счёт.

– Снаряжение? – улыбнулся Лёшка. – А где вы собираетесь приобрести русский мундир?

– Хитрите, месье Тропини, – погрозил пальцем Шарль. – Ваши люди не есть регулярная армия Вы купцы и держите обычных наёмников.

– Вот как купцы, мы и платим независимо от происхождения, цвета кожи и наличия патента, а исключительно за способности. Посему могу предложить вам лишь ту плату, какую получают все прочие наши офицеры и капитаны кораблей.

– И сколько они получают?

– Тысячу рублей в год.

– И это будет…

– Дай-те ка я прикину, – Тропинин сделал в уме пересчет из рублей в песо, а оттуда в рупии. – Где-то две тысячи рупий в год. Или пять тысяч ливров, если на ваши деньги.

– Скорее четыре тысячи с половиной, поправил француз. – Не густо, но и не так плохо. Пожалуй, мы согласимся.

– Говори за себя Шарль, я не двинусь с места, – пробурчал седовласый солдат.

– Но, Хельмут, мне надоело жить среди крокодилов. А наш интендант схвачен на горячем и теперь смотрит на мир через петлю.

– А мне надоела служба, – бросил Хельмут. – Не хочу работать на купцов, не хочу служить в колониальных войсках. Нигде не хочу. Всё что я желаю, это вернуться домой и завести своё дело. Скажем, лавку колониальных товаров. А что, понятие в них имею, цены знаю. И не смейтесь, Шарль. Послужите ещё лет двадцать и станете таким же, как я.

– Хельмут из Саксонии, – пояснил Тропинину француз. – Он завербовался в колонии простым солдатом. Сперва служил у голландцев. Получил сержанта, но потом поцапался с их комиссаром и был отставлен.

– Но этот гражданский вмешивался в мои дела! – возмутился немец. – Командовал солдатами через мою голову. Это недопустимо в нормальной армии!

– Перешёл к нам, но и у нас прослужил недолго, продолжил француз. – Когда англичане взяли Орлеанский форт, они всех солдат и сержантов из европейцев заставили служить в собственной армии.

– Я никогда не считал святой присягу, взятую под угрозой, – вставил саксонец.

– И потому Хельмут сбежал от англичан при первом же удобном случае. Искал удачи у туземных повстанцев, наконец, ему всё надоело, и он пришёл к нам, чтобы с первым же кораблём вернуться домой. Англичане явились раньше французского корабля.

– А откуда из Саксонии? – спросил Лёшка.

– Из Ляйпцига.

– Мы поставляем туда сибирские и американские меха.

– О, туда сбегается пушнина со всего мира.

– А знаете, что я подумал? У нас в России принято часть платы отдавать мехами. Как вам идея привезти домой калана? Это сравнительно новый мех, он должен вызвать фурор. Во всяком случае в Лондоне его берут нарасхват. А цены у нас раза в два ниже. Пожалуй, вы смогли бы начать дело или обеспечить старость.

Тропинин хоть и прикидывался равнодушным, но выпускать европейцев из рук не собирался. Он увидел хороший шанс обзавестись не столько войском, сколько людьми хорошо знающими как страну, так и тех, кто пришёл её захватить.

– Ну, так что, джентльмены?

– Пройти по протокам сложно, – сказал Хельмут. – Все крупные рукава выведут прямиком на форт Вильям, в лапы британцев. Для того он там и стоит.

– Именно поэтому мы выбрали сезон дождей и пошли на шхунах, – улыбнулся Лёшка. – Они пройдут где угодно, лишь бы было немного мокро.

– Можно попробовать.

Глава девятая. Тучи сгущаются

Крепость вчерне была готова. Теперь парни натаскивали внутрь грунт, чтобы поднять уровень на пару метров, ещё предстояло много возни с капитальной застройкой, но обороняться мы уже могли. Поэтому «Филимон», груженый местными фруктами и сахарным тростником, отправился в обратный путь, а два других корабля Чихотка завёл в Жемчужную гавань, которую местные называли Вай Моми и поставил на якорь примерно в том месте, где японцы потопили линкор «Калифорния». Вернее, ещё не потопили, конечно. Сделав в уме давно привычную оговорку я вдруг подумал, что когда придёт время, возможно, это будет уже наш линкор, и от такой мысли мне стало немного не по себе.

В гавани шхуны и теперь выглядели беззащитными. Мы где пропилили, где пробили достаточно широкий проход в коралловых рифах, чтобы можно было вводить корабли в гавань под парусами, пользуясь слабеньким дневным бризом, а выводить рано утром на последнем дыхании ночного. В безветренную погоду их приходилось бы буксировать шлюпками, что делало команды уязвимыми перед атакой многочисленных каноэ.

Зато вода всюду была прозрачной. При свете дня фарватер не нуждался ни в вешках, ни в бакенах, ни в створных знаках. И даже ночью при в отблесках фонаря или луны, рифы были хорошо различимы. Я подумал, что надо бы придумать, как замутить воду в случае нападения? Например, вывалить в океан какой-нибудь грязи, извести. Но технологии были коньком Тропинина, и я отложил эту идею до его возвращения.

В местных делах наступило относительное затишье, что позволило мне заняться осуществлением маленького заговора.

***

Пока Расстрига и Лёшка путешествовали в Индию, я решил устроить в наших колониях орфографический переворот. Первая причина заключалась в том, что мне никак не удавалось освоить глупую дореволюционную орографию. Проще оказалось выучить какой-нибудь новый язык, чем коверкать родной. Обычно я составлял текст, а потом отдавал на проверку Комкову или Расстриге, чтобы они расставили в нужных местах все эти твердые знаки и отделили «зело» от «земли», «ять» от «есть», а десятеричную «И» от «Иже», то есть «И восьмеричной».

Орфография сильно ограничивала меня, замедляла дела, не позволяя составлять нужные бумаги на месте, где-нибудь в Нижнем или даже Петербурге. Мои каракули (с каллиграфией я, понятно, тоже не ладил) могли вызвать подозрение и всяко не прибавляли репутации. Купцы всё же считались людьми грамотными, хоть и малообразованными.

Изменить имперскую орфографию я конечно не мог. Зато мог устроить реформы в Виктории. И тут нашёлся ещё один резон, помимо личного удобства. Лишние буквы в алфавите мешали продвижению языка. Обучение инородцев грамоте проходило медленно и часто не достигало желаемого. Лишние десять букв означали целую четверть алфавита. Так, что я собрался укоротить его до привычного мне и более удобного для распространения грамотности. Заодно можно будет убрать и твердый знак с концов слов. Это уже был вопрос здравого смысла, а также экономии места на бумаге и чернил.

Прогрессивным начинаниям мешали консервативные взгляды грамотного меньшинства. А заводилой у них был Расстрига. Весьма либеральный в прочих вопросах, формальные правила он менять не желал. Для него грамота являлась замковым камнем, стержнем, гвоздем, фундаментом, на котором стоит здание культуры. А поскольку на беглом монахе держалось всё начальное образование, просто отмахнуться от него я не мог. Но и затягивать вопрос было нельзя. Пока грамотных на фронтире мало, а оборот документов невелик, реформа могла пройти относительно мягко, безболезненно. Однако мы уже создали школу, училище, вели делопроизводство. Вскоре появится образованный класс, а вместе с ним сопротивление усилится. Следовало ковать железо, пока горячо.