Сергей Фомичев – Сон Ястреба (страница 45)
Выходит, что не совсем так. Теперь Тарко спорил сам с собой, а не рвануть ли наперерез Алексию к Мурому. Предупредить друзей, а то и подготовить врагу достойную встречу.
Торной дорогой ордынских царей он мог легко обогнать священника, который пробирался вдоль кривых речушек и витиеватых троп нижегородцев.
А вдруг Алексий просто путает его? Может, почувствовал погоню и теперь желает сбить с толку? Исключать этого совсем Тарко не мог, а значит нужно и дальше идти след в след.
Глава XXXVII. Пустое место
Последний отряд ополченцев, вооружённый топорами и копьями, нестройной толпой миновал ворота и потянулся вслед за дружиной. Во всех смыслах последний. Здесь собрались неопытные горожане, что брали в руки оружие лишь время от времени. Случись вдруг серьёзная схватка, последние лягут первыми.
Павел, сидя верхом на рыжем жеребце, наблюдал за выдвижением полка со стороны. Увидев хвост воинства, он помахал рукой младшему брату и жене, которые стояли на дозорной площадке, и пустил коня рысью.
Створы ворот закрылись. Варвара вздохнула, а Пётр, осознав, что остался один, нахмурился. До последнего мгновения он надеялся на чудо. Надеялся, что его возьмут с собой. Чуда не произошло. Отец с воеводой и частью войск покинули Муром раньше, теперь на встречу с ними ушёл и Павел.
Все они отправились на войну. Не в заурядный набег. В поход, о котором ещё долго будут говорить, и который наверняка попадёт в летописи и песни. А ему с небольшим отрядом стражи суждено стеречь пустой город. Обидно до слёз.
Варвара взглянула на Петра с пониманием. Хотя это её понимание имело несколько иной оттенок. Женщине как-то довелось оставаться в городе старшей. Всего-то пару дней она правила, а к каким бедам это привело.
Невестка ушла, а Пётр ещё долго смотрел вслед отрядам, пока последний ополченец не скрылся за изгибом дороги.
Он повернулся к однорукому воину по прозвищу Жёлудь, который в отсутствие воеводы и прочих начальников возглавил городскую стражу. Пётр вздохнул: в стражу набрали стариков, калек и юнцов, а их начальником стал лишённый руки дружинник, бывший когда-то неплохим рубакой, но не имеющий нужного сейчас опыта руководства людьми.
– Ворота держать запертыми и днём и ночью, – нарочито строго приказал княжич. – Приезжих проверять и расспрашивать. Кто не по делу – того в город не впускать.
– А как же завтрашний торг? – спросил старшина.
– Торга не будет.
Дружинник кивнул облегчённо: запертые ворота уменьшали хлопот. Ему, как и князю приходилось сейчас не легко.
Да. Торга не будет. И не только из-за княжеского приказа. Город опустел. С воинством ушли не только дружинники и ополченцы. К походу присоединились многие горожане, решившие, что большая война принесёт им более верный доход, чем повседневное ремесло. Ушли торговцы и кузнецы, скорняки и плотники, сапожники и гончары; ушли, едва успев собрать хлеб, даже селяне с посадов и окрестных деревень. Если война пойдёт вразрез с замыслом князей, большинство из них не вернётся.
. – И вот ещё что, – сказал Пётр. – Ты можешь найти немного людей? Я хочу выставить дозоры и выслать разъезды.
– Это будет непросто. Людей едва хватает, чтобы не оставить пустыми стены. Если ещё и проверять всех приезжих, то вовсе беда.
– Попробуй найти кого-нибудь. Добровольцев из охотников или селян. Не обязательно рыскать повсюду, пусть хотя бы присмотрят за дорогами.
– Хорошо, завтра займусь этим.
– Не завтра, Жёлудь, сегодня.
– Сделаю.
Пустой дворец заставлял прислушиваться ночью к каждому шороху. Страшно не было, но, мешая спать, в голову лезли всякие мысли. Когда союз только-только зарождался, именно младшие сыновья князей отправлялись в посольства. Тогда они пришлись кстати. Из их молодой дружбы вырастала дружба земель. А теперь его пустили только на свадьбу Бориса, после чего отставили в сторону, как неразумного мальца.
Пётр смог уснуть только под утро. И почти сразу же его разбудил старшина.
– У ворот священник, – доложил Жёлудь. – Утверждает, будто он новый митрополит, и просится в город.
– Что, один? – удивился Пётр. Он догадывался, кто такой этот новый митрополит. Разговоров о поездке Алексия в Царьград в княжеской семье велось много.
– Совершенно один, – подтвердил однорукий воин.
– Что ему надо здесь? – буркнул Пётр, одеваясь, и спросил Жёлудя: – А грамота? Грамота у него есть?
– Какая-то есть, – кивнул старшина. – Вот только у меня в отряде ни одного грамотея.
Пётр опоясался мечом и кивнул воину.
– Пошли.
Алексия он прежде видел лишь раз, но прекрасно знал, что тот стоит за многими из их несчастий. Его волей насылались на Муром и Мещеру лихие ватаги, а странные монахи бродили по здешним лесам, строя козни. И вот надо же, виновник всех бед явился. Один. И именно тогда, когда отец и брат вышли походом на Москву. Что это? Хитрая ловушка? Но чем может грозить один-единственный человек, пусть и митрополит? Настроит против князей местных священников? Затворит церкви? Допустим, но что это даст? Отца и Павла всё равно уже не остановить. Они далеко.
Пётр направился через город к воротам. Жёлудь шагал рядом. Некогда шумное торжище обернулось пустырём. Безлюдным был и дружинный двор, и полянка, на которой ещё вчера натаскивали молодых ополченцев.
Как вести себя с митрополитом? Предложить стол и кров? Сделать вид, что ничего не происходит? Пожалуй. Но неприятия своего княжич скрыть всё равно не сумеет.
– Разъезды выслал? – спросил он у старшины.
– Как было велено, – ответил тот.
– И что?
– Пока никаких вестей.
Пётр заглянул в щель и сразу узнал Алексия. Священник прохаживался взад-вперёд перед воротами. По виду и не скажешь, что митрополит. Оборванный пустынник, да и только. И как спокоен! Казалось, его нисколько не волнует пренебрежительное к себе отношение и прохладная встреча.
– Откройте калитку, – распорядился княжич. – Впустите владыку.
Стражник открыл небольшую дверцу и позвал священника.
– Прошу прощения за задержку, владыка, но мы храним город, -с достоинством заявил Пётр.
Алексий заметил, что тот, как до этого Константин, не попросил благословения. Быть может, юноша волновался, но скорее всего, таким образом давал понять, что не питает уважения к гостю.
«Это ничего, – подумал Алексий. – Лишь бы не прознали о главном».
– Кто может угрожать сейчас Мурому? – с притворным удивлением спросил он. – Дороги запружены большими и малыми отрядами. Войск столько, что разбойники на сотню вёрст окрест попрятались по оврагам.
Пётр не стал вдаваться в причины беспокойства. Рукой пригласил священника пройти в город. Проведав откуда-то о приходе владыки, навстречу уже спешили местные батюшки, дьячки, монахи. Они напрочь позабыли о чинах. Толкаясь животами, служители и послушники старались опередить друг друга. От их раболепия и угодливости княжичу стало противно.
Впрочем, вышла из всего этого и кое-какая польза. Алексий отвлёкся на приветствие братии, а у княжича появилась возможность перекинуться парой слов со старшиной.
– Жёлудь! Пришли мне паренька посмышлёней. Отправлю записку Уку.
– Юрия тоже предупредить не мешало бы, – заметил тот.
– Само собой, – согласился Пётр. – Вот только я не знаю, где сейчас отец.
Тарко пришёл в город на день позже Алексия. На воротах мещёрца узнали. Старый воин по имени Копоть сообщил, что в городе хозяйничает митрополит.
– Вот же, один пришёл, – поделился Копоть. – Сущий пилигрим.
– Не говори никому, что я здесь, – попросил Тарко. – Кто у вас теперь всем заправляет?
– Пётр, – сказал стражник.
– А старшиной кто поставлен?
– Жёлудь.
– Им я сам расскажу.
Много раз бывал здесь Тарко в качестве посла мещёрского князя. И город неплохо знал, и людей. Поэтому, переговорив с одноруким воином, ему удалось проникнуть в палаты скрытно. Муромские князья всегда отличались простотой. Охраны возле дверей не признавали, а теперь, после ухода дружины, хоромы и вовсе казались брошенными. Так что Тарко прокрался в комнату Петра, никем не замеченным.
Пётр добрался до комнаты поздно вечером. Ему приходилось изрядно вертеться, чтобы поспеть всюду. К исходу дня он думал только о сне, но вдруг увидел на стуле Тарко с книгой в руках.
– Ты? – удивился княжич.
– Я. – Тарко отложил книгу.
Они обнялись.
– Но как ты проник сюда? И почему мне не доложили об этом?
– Пришлось пробираться тайно. Я упросил Жёлудя не говорить никому.