Сергей Филиппов – Журнал «Парус» №94, 2025 г (страница 3)
Ген стремления освоить неизвестный новый мир.
Всё далекое в том мире к нам прильнёт и станет близко,
Заживляя нам мученья всех потёртостей и дыр.
А пока – в подлунном мире, что губителен и хрупок,
Вихри пламенны крутятся и летит за веком век,
И летит сквозь плазму Солнца звездолёт из нанотрубок,
Наш рачительный хранитель, наш спасительный ковчег…
Юрий СЕЛИВАНОВ. А БО ГА ВАР РА
Каменный идол руки сложил на груди,
Спит покоритель.
Стерто дождями лицо,
Сколы на каменном теле —
В землю ушел глубоко,
Тысячи лет он врастает в неё.
Воины землю несут на щитах,
Вырастает курган.
Бубен шаманки поет,
Губы шепчут слова заклинанья,
А
БО
ГА
ВАР
РА
Женщина ночи.
Она говорит со вселенной,
Небом и звездами,
Жухлой травой
Камнем пустынным
Тихим ручьем.
Душа улетает,
Огненный всадник с копьем
Скачет по небу на белом коне.
Дождь золотой от копыт.
Воины землю несут на щитах.
Вырастает курган
Смерть продолжение жизни.
В предчувствии битвы трава припадает к земле,
Бой барабанов сливается с конницы гулом.
Стервятники в небе кружат.
Клич боевой из тысячи глоток звериных
Слава великому Ару!
Лязг топоров и мечей.
Ярость в железных сердцах.
Ветер знамена победы полощет
А
БО
ГА
ВАР
РА
Дикий простор равнин!
Судовой журнал
Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись 29.
Подземные выходцы
Деревенский вечер один раз, да и то – лишь в юности – случается таким странным, будто ты потерялся в нём, переходя знакомое выкошенное клеверное поле. И вдруг стало чудно как! Тёмная деревня в кольце затаившихся сторожей-стогов… и над ней ночь-старуха загрела свой древний медный самовар на облаке…
Ступил через порог – звонко и как удивленно, будто уж не чаяла меня видеть, встречает девчушка: а где ты был?.. Я в ответ вынимаю из кармана и кладу на стол молодые грибы: два белых и три красноголовых боровика. Она глядит на грибы с таким созерцательным самозабвением, загадочно застыв – как и грибы на неё – из-под ярких живых шляпок. Так самозабвенно, сполошливо, сам по себе, взглядывает на нас огонь из печки; так глядит ночь сквозь окно, свежая борозда поля или, сияя на солнце, красная улыбка свежей кладбищенской глины.
А старуха у белёной русской печки глядит не так. Старуха родная – словно живой, домашний список той древней ночи с лунным самоваром… Лицо её, как берёста в письменах морщин. Словно всё, что я сегодня видел и что не пересказать словесно, – она знает: и видит тонконогую чащу осинника, оглушившего меня листвой, сквозь которую я продирался к болотной луговинке, где утренняя осока весело блестела и дразнила сверкающих крылышками стрекоз. Мы там косили и разваливали сушить сырую траву…
Когда я вошел – в темных сенях она зажгла свет и тронула меня ладонью, словно для того, чтобы убедиться, что я из того же мира, что смотрит глазами ребенка – из мира осоки, осинника, стрекоз, копён сена и молодых грибов, про каких загадывают загадку:
Старые люди любят собирать грибы. Грибы – жильцы двух миров, выходцы с того света, из таинственного подземного мира, куда рано или поздно уходят все люди. Голость, нездешность в белом теле гриба и в его яркой шляпке, цвет которой приобрел примесь подземности; и думается, что там раздвигается тьма – и такой же, по-своему живой мир, напоминающий наш, но телеснее, плотнее, слитнее с землей, и одновременно всё телесное там духовнее, как это бывает в мире видений. Так и все земные предметы в разном возрасте человек видит в разном освещении, будто меняется подсветка смысла – вот и эта грёза грибная о подземном мире, конечно, связана с изменением душевного света… Миг загадки, краткого узнавания, какой-то намёк на потустороннее при встрече с белотелым гномиком в сказочной шляпке.
…Дождь шёл с утра, я лежал и всё пытался удержать в памяти только что приснившийся яркий сон. Но все краски поблекли, смыло шумом дождя, осталось общее – скелет…
Будто бы мы с женой живем и работаем в каком-то большом здании. У проходной – очередь, как перед открытием магазина. Колорит чуть мерцающий, как с подсветкой. Я первым – вытолкнула очередь – вошёл через никелированную вертушку в вестибюль. Жена осталась, зажатая у обрешётки. Пошел я в гулком, охающем эхом шагов и голосов помещении, чтобы где-то на рабочем месте с ней встретиться. Ещё мне на проходной сказали: «Вам сегодня надо ехать в командировку». Вокруг всё отделано под дуб, как в ГУМе, или Елисеевском магазине. По пути в полутемном переходе женщина вежливо предупредила меня: «Смотрите, здесь много…» Последнее слово я теперь забыл: «кабинетов? зал?» – но смысл запомнился такой: много миров-отделов, и можно зайти не в тот.
Я быстро пошел – всё тот же, под коричневое дерево отделанный, полутёмный зал – а навстречу раздалось пение под гармошку. Песня знакомая, сердечная разливалась и отделяла от проходной, от работы, но я теперь не могу вспомнить слов. Навстречу мне вышли трое, под ручку, я, глянув на них, сразу же понял, что это – герои моего повествования: Илья Муромец и Иванушка-дурачок. Весело мерцали их лица, я засомневался: уж очень мелки и одеты обычно, а, может, так замаскировались в этом современном здании?
Третий, в середине между ними, игравший на гармошке, был мой отец. Гармошку он только держал в руках, а песня та, звучная, сама лилась откуда-то со стен. Лицо у него малахитовое, а точнее, как вылепленное из сухой акварельной краски – рот тёмный приоткрыт. Лицо не страшное, а как у игрушки: раскрытый рот изображает изумление. В кепке, в чёрном кителе со светлыми пуговицами, который носил на Колыме в 1953 году. И штаны рабочие заправлены в сапоги. Люди по сторонам смотрели на меня, радостно улыбаясь, песня под гармошку всё лилась и уносила меня от прежней жизни. Может, я здесь заблужусь, затеряюсь и долго не увижу жену и своих родственников?.. Что сейчас будет? Что-то необычное, ведь я знаю, что эти трое, мои странные герои, тоже долго ожидали этой встречи со мной… Что за загадочную красную шапочку мы тут себе найдём?
Коралловые рифмы
Сергей ФИЛИППОВ. «Не может быть поэзии без нерва…»