Сергей Филимонов – Время ушельцев (страница 64)
Открытие Пути
Лотэссэ в переводе с эльфийского означает «Месяц Цветов». Но ни один цветок не распустился за этот месяц, хотя солнце горело все ярче и ярче. Только морозы стали послабее, да еще ветер, дувший с юга все девяносто дней Катастрофы, несколько раз неожиданно и резко менял направление. А однажды небо разом смешалось в белокрылую метель, длившуюся, к счастью, недолго. Но, когда ветер стих, Митрандир то и дело придирчиво разглядывал выпавший снег — он все еще опасался радиоактивных осадков.
А так все было по-старому. Как будто.
Потому что если бы колонисты могли взглянуть на Землю со стороны, они бы увидели, что высоко в горах — в Гималаях, в Андах, в Антарктиде, на Кавказе — уже который месяц грохочут немыслимые водопады. Что над Кронштадским футштоком, от которого когда-то измерялся уровень моря, теперь плещутся сорок метров воды — и это еще не предел. Что нет больше ни Онеги, ни Ладоги — Балтийское и Белое моря слились воедино…
Ничего этого они не знали. Но зима уже близилась к концу — это чувствовали все.
— Всеми костями чую: скоро снег сходить начнет, — говорил Ингвэ сидящему напротив него Валандилю. В этот день была их очередь дежурить у картины. — Сеять будем. А?
— Не скоро еще сеять, государь, — покачал головой Валандиль. — Снег еще месяц сходить будет, не меньше. Да еще земля оттаивать будет столько же.
— Не знаю. Не уверен, — произнес Ингвэ. — По-моему, все будет гораздо быстрее. Зима была затяжная, значит, лето будет очень жаркое. И засушливое, — прибавил он после небольшой паузы.
— Засушливое — это как раз не страшно, — возразил Валандиль. — У нас воды полное озеро. Если даже все колодцы высохнут, и то ничего. Хуже другое: нам сеять нечего. Пахать еще куда ни шло, плуг я в мастерской как-нибудь сделаю, а хлебных семян у нас нет. Вообще. Ни зерна. Да и пахать на чем? На танке, что ли? Раз на танке, два на танке, а потом? Или на горбу всей кодлой, как древние египтяне?
— А зачем? — пожал плечами Ингвэ. — Мы же эльфийская колония. А эльфы полеводства вообще не знают.
— Точно? — недоверчиво спросил Валандиль.
— Точно. Я же был у них в Мидгарде, видел.
— А чем же они там живут? Охотой? Или крапиву в лесу собирают?
— И это тоже, — кивнул Ингвэ. — Огородничают тоже помаленьку. Виноград выращивают.
— Ну, для винограда здесь климат не тот.
— А для овощей в самый раз. Картошка, лук, свекла, морковь, да что угодно. Горох тоже можно сеять. Кстати, надо будет переписать все семена, какие у нас есть.
— Ну хорошо, посеем горох, посадим картошку, — не сдавался Валандиль, — а дальше что? Хлеба-то все равно нет и не будет.
— Ну и что? — пожал плечами Ингвэ. — Мидгардские эльфы тоже хлеба не сеют, овощами обходятся. Зато им ни плуг не нужен, ни борона. Овощи — это же все огородные культуры, они больших полей не требуют. Им небольшого участка хватает. А, кстати, тебе заброшенные поля видеть приходилось? Сплошной кустарник, не продерешься. Ну скажи на милость: зачем нам это нужно — лес сводить, поле расчищать, пахать, боронить, сеять, жать, и все для чего? Чтоб потом получить кусок порченой земли, поросшей кустами? Ну да, конечно, фаэри — эльфы то есть мидгардские — пороха не выдумали, колеса не изобрели, но ведь все технологии, если вдуматься, сводятся к тому, что они портят землю.
— Ну да, — саркастически усмехнулся Валандиль, — эльфы колеса не изобрели, потому что оно им на фиг не нужно, у них Магия Путей, всякое такое… А у нас?
— А у нас — вот, — Ингвэ кивнул на картину.
— Да ну, государь, — безнадежно махнул рукой Валандиль, — разве ж это магия? Так только, почтой перекидываться.
— А, по-твоему, этого мало? — возмутился Ингвэ. — Да ты хоть понимаешь, насколько это много? Это же не просто почтовый ящик, это связь с другим миром! Может, мы только потому до сих пор и живы, что у нас есть эта связь! А ты ее даже за магию не считаешь. Хотя… — Ингвэ на минуту задумался, — хотя, ты знаешь, наверное, так и должно быть. Мы же к этой магии не прибегаем, мы в ней живем.
— А ведь ты прав, государь, — медленно произнес Валандиль. — Для нас важна прежде всего именно связь. Как с этим миром, что нас окружает, так и с другими. С сопредельными прежде всего. А у людей не так, им важен путь. То есть им надо где-то над собой иметь маленькую точку. Маленькую, но обязательно светлую. И к этой точке стремиться. Так? Как вот наши индейцы. Думаешь, они не знают, что настоящие индейцы были совсем не такими? Знают. Так почему же? А потому, что у цивилизованных людей, которые индейцев вырезали и споили, были идеалы беглых рабов и зажравшихся рабовладельцев. Это еще, наверное, от Древнего Рима пошло. Да так с тех пор и не останавливалось.
— Ну почему же не останавливалось? — возразил Ингвэ. — А средневековье? Как ни верти, а ведь это все-таки было возвращение к истинным ценностям. Рыцарская религия чести…
— Сжигание еретиков, — саркастически добавил Валандиль.
— А еретиков сжигать начали гораздо позже, — хладнокровно произнес Ингвэ. — Ближе к эпохе так называемого Возрождения. Да ты вон у Хугина спроси, он тебе подтвердит. Римляне, по крайности, были язычниками. А что такое язычество? Поклонение Миру, как он есть. Поклонение единому Творению Единого. Понимаешь? Кстати, в Ветхом Завете такое мироощущение — не редкость. Почитай хотя бы книгу Иова.
И Ингвэ, глядя в огонь горящей лампы, нараспев продекламировал:
— Государь! Ты это сам написал? — спросил Валандиль. — Не синодальный перевод.
— Это из «Библиотеки всемирной литературы», — ответил Ингвэ — Перевод некоего Аверинцева. А…
Но тут от картины отделилась маленькая сверкающая искорка. Покружившись в воздухе, подобно сухому листу, она упала на пол и превратилась в светловолосого эльфа с палашом в руке — усталого, но улыбающегося.
— Ну вот, — немного разочарованно произнес Соронвэ, ибо это был он. — Я же говорил, что если я не пройду — не пройдет вообще никто.
Конец скитаний Энноэделя
— Как только я увидел на своей мачте буревестника, так сразу же понял, что это письмо от тебя, — усмехнулся Аграхиндор, разглядывая на свет камина стеклянную чашу с вином.
— А где ж я тебе попугая возьму? — хладнокровно отпарировал Кэрьятан. — В Полуночной бухте, что ли?
— Можно подумать, у нас за Альквэармином только и дела, что попугаев в каютах разводить, — проворчал Аграхиндор.
— И еще на лютнях бренчать, — не унимался Кэрьятан. — Ты бы лучше к Седым холмам сходил, а то так скоро и узлы вязать разучишься.
— Знаешь… — синие глаза Аграхиндора внезапно сделались серыми и холодными, как сталь. — Знаешь, я бы с удовольствием сходил с тобой в Студеное море, но после Орденской войны — мне тогда, если припомнишь, из груди осколок достали — так вот, после этого мне простужаться лишний раз совсем ни к чему.
— Прости, брат… — пристыженно пробормотал Кэрьятан. И, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:
— А что это у тебя за мальчишка на «Янтаре» появился? У него еще орденский знак на цепочке.
— Какой знак? Друга Ордена? Ты что, не узнал его? Это же Энноэдель! Он еще секундантом был на той дуэли в Эстхеле.
— Откуда же мне знать, я его ни разу не видел.
— А, ну тогда понятно, — кивнул Аграхиндор. — Встретился я с ним в Кхашраме.
— А что ты там делал?
— Закатом любовался! — с нескрываемым сарказмом произнес Аграхиндор. — Кстати, закаты там и вправду потрясающие, солнце буквально падает в море. Если очень посчастливится, можно даже зеленый луч увидеть. Ну так вот, смотрю я на закат, вдруг чувствую — меня кто-то за рукав дергает. Оборачиваюсь — Энноэдель. Кстати, знаешь, откуда он в Кхашрам пришел? Из Синей провинции. Даэру помнишь?
— Даэру? Верховного мага Синей? Ну, еще бы! Это же она в Орденскую войну флагманскую цитадель уничтожила?
— Она. Я вот тогда и был ранен. Так Энноэдель мне рассказывал, что Даэра после войны за Серого Гроссмейстера замуж вышла, и сейчас у них уже трое детей. Энноэдель ругается, говорит, что эти смертные размножаются, как тараканы. Он ведь одно время вместе с Серым странствовал, а тот теперь на одном месте осел, под Бьорнингардом замок строит. Да ты у Тилиса спроси, он туда несколько раз Странников возил. Кстати, Тилис ведь теперь и сам — Друг Ордена.
— А что это Энноэдель в Странники подался? — спросил Кэрьятан. — Совсем ведь еще мальчишка…
— Родителей ищет, — ответил Аграхиндор. — Он ведь их давно потерял, еще в Толлэ-Норэн. Теперь ищет по всем мирам.
— Толлэ-Норэн? — ахнул Кэрьятан. — И до сих пор мальчишка?
— На нем проклятье, — глухо произнес Аграхиндор. — Он никогда не станет взрослым, пока не разыщет свою мать — в любом мире и в любом воплощении.
— Вот оно что… Так ты из-за этого в Верланд его с собой берешь?
— Из-за этого.
Но тут с дозорной башни донесся звук колокола — не тревожный набат, а один-единственный мягкий удар.
— Ну вот и все, — поднимаясь, произнес Кэрьятан. — Соронвэ дал знак. Идем.
Куда идти — Аграхиндор не спросил. Во-первых, это и так было ясно. Любому. А во-вторых… Ни один моряк никогда и ни при каких обстоятельствах не станет свистеть на палубе; не сядет на причальную тумбу; не разломит хлеба, держа его верхней коркой вниз; но самое страшное и непрощаемое — это спросить: «Куда идем?»