Сергей Филимонов – Время ушельцев (страница 44)

— Und darum er der Behuter heibt, — прочел вслух Митрандир, с трудом разбирая готический шрифт.

— И посему зовется он Хранителем, — произнес вошедший в комнату альквэарминской башни Фаланд. — «Искусство волшебства» в переводе Целлариуса. Глава пятая и последняя, повествующая о Хранителях и Осквернителях.

Черный плащ, расшитый ало-оранжевыми языками пламени — цвета круга Плутона — ниспадал до самых щиколоток главы Братства Светлых Магов. Из-под левой полы выглядывала крестообразная рукоять длинного меча. И лишь в полуприкрытых глазах таились боль и усталость. И дымящиеся груды серого пепла на обугленных альквэарминских камнях.

— Да. Горькое это слово — «победа», — вздохнул Митрандир.

— Ну нет, пока еще не совсем победа. До настоящей победы ох как далеко. Сколько ран нам еще перевязывать, сколько костров погребальных возжигать! А победить мы все равно победим. Теперь уж точно.

Снизу доносилась яростная ругань. Судя по голосу, бранилась Галадриэль:

— Это что? Это госпиталь? Это кабак, а не госпиталь! Где сортировка? Где сортировка, я вас спрашиваю? Почему ожоговые лежат рядом с гнойными? А это что? Пневмоторакс?! Живо на стол!

— Уже взялась за дело, — улыбнулся Фаланд. — Так ты решил почитать последнюю главу? И как?

— Здорово, но непонятно, — признался Митрандир. — То есть сердцем я понимаю, что так оно и есть, а почему — объяснить не смогу.

— Если понимаешь, то и это уже стоит многого, — серьезно ответил Фаланд. — А что касается доводов разума… Про второй закон термодинамики слышать доводилось?

— Н-нет…

— Ну вот, сколько раз, по-твоему, эту башню ремонтировали?

— Небось, уже и счет потеряли! — улыбнулся Митрандир.

— Не без этого, — кивнул Фаланд. — А если бы не ремонтировали, от нее давно бы и следа не осталось. В этом и заключается второй закон термодинамики: чтобы сохранять нечто в неизменности, надо прилагать внешние усилия. Иначе это нечто утрачивает свою структуру, разрушается и гибнет. Это для физических объектов. А для объектов мысленных, то есть для высказываний, существует аналогичная теорема в математической логике. Ее доказал в 1931 году австрийский математик Курт Гёдель. Согласно ей, любая система высказываний должна в обязательном порядке содержать аксиомы, то есть положения, внутри этой системы недоказуемые и доказыванию не подлежащие. Опять-таки необходимы внешние усилия.

А мы, маги, говорим проще: мир есть Творение Всеединого и в силу этого всеедин. Любая самозамкнутая система любых объектов, потерявшая связь с ним — от башни из детских кубиков до цивилизации включительно — может существовать только временно. Ибо, когда в мир перестает изливаться Каладроссэ — Первоэнергия Творения — в нем воцаряются Пустота, Тьма и Гибель. Тогда действие бессильно, любовь бесплодна, творчество подменяется халтурой, а вера — пустой догмой.

Есть только один способ избежать этого: расширяться, хапать, хапать, хапать, хватать все, до чего можно дотянуться, пожирать чужую жизнь, чтобы наполнить свою пустую оболочку. И тогда…

— Ага, — горько усмехнулся Митрандир. — Как в некоторых семьях: две курицы в кастрюле, две машины в гараже, две кровати в разных комнатах, и чтоб никаких детей.

— Вот-вот. Фраза, если не ошибаюсь, принадлежит американскому президенту Рузвельту. Кстати, ты знаешь, какую часть населения Земли составляют американцы? — неожиданно спросил Фаланд и сам же себе ответил: — Одну двадцатую. А потребляют пятнадцать процентов мировых ресурсов. Казалось бы, что плохого в том, что люди живут хорошо?

Митрандир молчал. В его мозгу вертелась какая-то мысль, но он не мог ее пока сформулировать.

— А ты подумай-ка, что будет, если по тому же пути захотят пойти не пять процентов, а тридцать пять, — предложил Фаланд. — И при том же уровне потребления. Пятнадцать умножить на семь — сколько будет? Сто пять, верно ведь?

— Ого!

— Ну да. Два с небольшим миллиарда устроятся, а остальные четыре останутся ни с чем. Но это опять-таки проблема решаемая. Чтоб всем было хорошо, надо где-то откопать еще две Земли. Ну, скажем, провести рекламную кампанию на Марсе и Венере. Кто его знает, — хитро усмехнулся маг, — вдруг марсианам тоже захочется поучаствовать в пирамиде потребления?

— Как награ… — медленно произнес Митрандир.

— Да, как награ. Разница только количественная: те хапают вещи, а эти — миры.

Но есть и другие — живые и чистые родники, источающие Каладроссэ. Я знал монаха. У него не было никакого имущества, одна ряса, да и та заплатанная, но он поступал везде и всюду так, как поступил бы Христос — и он был Хранителем.

Я знал женщину. Она была неверующей. Просто никогда не задумывалась над этим. Но она любила, была любима и подарила миру четверых детей — и она была Хранителем.

Я знал… Да, я знал многих. Имена одних известны всему вашему миру, другие и жили, и умерли в безвестности. Но пока жив хоть один из них — мир живет и жить будет. На этом он стоит, и иначе невозможно. Аминь.

— Помнишь, Митрандир, как мы улетали из крепости, и за твоей спиной сидел человек оттуда? — раздался от двери голос неслышно вошедшего Тилиса. — Так вот: тот мир начал разрушаться сразу же, как только мы вышли за его пределы, потому что это был последний Хранитель…

Возвращение

Они шли рука об руку по тьмутараканским улицам. Галадриэль прижимала к груди толстую книгу, а с правого предплечья Митрандира, прикрывая кисть, свисал длинный, подаренный в Альквэармине плащ.

Прохожие равнодушно скользили по ним взглядами. Для них картина была достаточно ясной: мужик ради праздника выволок на прогулку подружку-студенточку.

Вот только книга была не из тех, что можно встретить в институтской библиотеке. Да и разговор, если бы кто-то вздумал к нему прислушаться, шел далеко не студенческий.

— Вот уж не думал, что мне доведется попасть в добровольцы, — мрачно усмехался Митрандир. — Да еще без автомата.

Галадриэль непроизвольно глянула на свисающий с его правой руки плащ, под которым — она знала — скрывалась сабля. Та самая и все-таки немного другая: сутки назад этим клинком был убит враг.

— Когда я кончала институт, у нас многие в горячие точки набивались, — сказала она. И немного погодя задумчиво добавила:

— Ну вот. Сбылась дурацкая мечта. А что мы теперь делать будем?

— В смысле? — поинтересовался Митрандир.

— Как нам жить-то теперь дальше? Так и болтаться между там и тут?

— А, вот ты о чем, — понял Митрандир. — Да нет, почему же. Перевороты, они жизни не отменяют. Понимаешь? Я ведь об этом думал еще тогда, когда по госпиталям да санаториям валялся. Сначала — в Ташкенте, потом — в Москве, потом тут, неподалеку, долечивался. Ну и долечился. В двадцать шесть лет вторая группа пожизненно. Перегреваться нельзя, переохлаждаться нельзя, больше пяти килограммов поднимать нельзя, а пить можно только витамины. И еще это… на бульваре с пенсионерами в домино играть! — саркастически добавил он. — Ну скажи на милость: на хрена мне такая жизнь?

Митрандир горько усмехнулся.

— А тут мне еще квартиру дали, как инвалиду войны, — продолжил он. — Чего я там с друзьями да с подругами устраивал, это никаким пером описать невозможно. Только мелом и только на заборе. И вот году в восемьдесят восьмом забыл у меня кто-то книжку. «Хранителей» Толкиена. От не фига делать начал читать: как Фродо отца своего приемного провожал, как он потом с тем Кольцом сам уехал, как его назгул ранил… И вот, когда его раненого в Раздол несли, я все думал: откуда? Откуда Профессор это все знал? Ведь этого же нигде не вычитаешь, это только мы, военные, про себя знаем! Понимаешь?

Некоторое время Митрандир молчал, потом немного смущенно продолжил:

— Предисловие я, конечно, прочитал в самую последнюю очередь, там же написано, что он тоже на войне был. Нет, я еще выкарабкивался довольно долго, но тогда Профессор помог мне дышать. Начал я читать все подряд, лишь бы по теме. Как увижу что-нибудь про средневековье, так у меня сразу же и ушки топориком. И вот как-то на лотке купил я одну милую вещицу. Автора не помню. Называлось это безобразие так: «Мартин Хайдеггер и философская мысль древности».

— Что, даже и до этого дошло? — прыснула в кулак Галадриэль.

— Угу, — признался Митрандир. — Тягомотина редкостная. По жанру — мысли какого-то Рассякого о том, что думал Хайдеггер про то, что думал Платон, Протагор и еще Диоген его знает кто по поводу философии. Да, так вот этот Хайдеггер учил, что-де самое главное, что происходит в современности — это распространение не техники даже, а постава.

— То есть? — недоуменно произнесла Галадриэль.

— То есть сейчас никакая вещь не может быть просто так. Все должно быть поставлено. Ну, то есть, описано, изображено, приведено в систему, представлено, предоставлено…

— Кому предоставлено-то?

— А вот это и есть главный вопрос. Вообще он, Хайдеггер то есть, обожает безличные обороты, но, судя по намекам, все должно быть поставлено на службу человеку. Как в том анекдоте: и мы, товарищи, этого человека знаем.

Галадриэль заразительно расхохоталась.

— Только ерунда это все на постном масле, — усмехнулся Митрандир. — Я это понял вот только вчера, когда мы с Фаландом в Альквэармине беседовали. Человеку, да? — его глаза торжествующе сверкнули синим пламенем. — А хрен-то! Человек, ради которого как будто бы все, на самом деле тоже должен себя поставить! Чтобы успевать все больше, все полнее без остатка и себя, и вещи через себя предоставлять! А кому? Нет, ты посмотри вокруг себя!