Я, как стакан, – до дна. Я вымолчан…
Я в кровь искусываю губы.
Не спасает работа.
Листопад, листопад…
Понедельник, суббота,
И опять, и опять…
Всё в пылу, как в опале –
Отгорит. А потом
Опустеет. Запахнет
Чистым свежим бинтом.
Ветер северный, резкий
Сдёрнет стаи ворон.
Всех нас вынесет время
На промокший перрон.
Нам пора к переменам –
От хлопот к холодам.
А по нынешним меркам
В никуда, в никогда…
Снег придёт и настанет.
Будет легче дышать.
С губ безмолвных слетает
Дымка… или душа?
«Мы – прихожане, мир – приход…»
Мы – прихожане, мир – приход…
Ну не смотри ты так рассеянно!
Да, я – как все, да, я плохой,
Слегка похожий на Есенина.
Меня не радует Москва –
В ней слишком много лицемерия.
И шляется моё бессмертие
По кабакам и по церквам.
Слух обо мне уже пошёл…
Не видела, в какую сторону?
Тебе со мной не хорошо,
А мне с собой – ну просто тошно.
Пишу, бумаги не щадя,
Дышу одним с тобою воздухом.
Умру – расставят, так уж водится,
Как Пушкина, по площадям.
«Жёстко нынче спать стелю…»
Жёстко нынче спать стелю
Белые, как смерть, простыни.
Ветр трётся мордой по стеклу,
В комнату – скулит – просится.
Не скули, сейчас впущу, –
Места на двоих хватит нам.
Выпадет к утру дальний путь
Белою, как снег, скатертью.
Я спрошу тогда:
– Ты со мной?
Будешь мне попутным ветром?
Эй, ночлежник мой, пёс цепной,
Самолучший друг верный…
«Душа – бродяжка, нищенка, воровка…»
Душа – бродяжка, нищенка, воровка –
скулит по вечерам, как пёс цепной,
у памяти выпрашивая крохи
любой ценой.
Слоняется по прошлому, клянётся
в любви до гроба умершим, живым,
что в своё завтра зрячею вернётся,
честнее хлеба, праведней травы…
Клянёт себя последними словами,
зализывает свежие рубцы…
И падает ничком, устав слоняться, 
