Сергей Федоранич – Я сделаю это для нас (страница 18)

— Света, что мне делать?

— Не паниковать. Выслушаете их предложение?

— Да.

В общих чертах «Бурлеск» хотел моей крови. В их сделке не звучали деньги вообще, они их не интересовали. Им нужно было мое публичное унижение, они хотели сделать так, чтобы я заплатил за все, что им наделал. Мои робкие примечания, что я не делал ничего, повисли в воздухе под потоком действий, которые «Бурлеск» ожидал от меня для мирного урегулирования конфликта.

Публичное заявление, что я поддерживаю политику «Бурлеска» в отношении работы с моделями.

Публичное заявление, что я безумно счастлив принять их предложение о сотрудничестве с ними.

Публичные извинения за неудачный выбор пиара.

Полное раскаяние в содеянном.

Подписание контракта на десять лет под проекты самого «Бурлеска» и их партнеров. Примечание: контракт будет эксклюзивный, без права подработок и других сделок в течение всего срока его действия. В контракте будут несколько (не более десяти) рекламных кампаний откровенного содержания.

Когда Светлана закончила с чтением перечня требований «Бурлеска», я еле дышал. Да, вроде бы звучит не так страшно, и кому-то, наверное, может показаться, что я зажрался. Но это только если смотреть теоретически. А если все это переложить на практику, то… Ситуация весьма плачевная.

Публичные высказывания и прочие подлизывания — черт с ним, это касается только лично моих взглядов, тут можно наступить себе на горло. Да, это будет не просто, отказаться от своих принципов и всего, из чего состою я. Здесь, собственно, моя собственная жизнь закончится, и это явная цель «Бурлеска». Не нужно иллюзий — они прекрасно понимают, чего я не хочу, почему я этого не хочу и что для меня все это значит. Они уперлись рогом и говорят: будет по-нашему, козел. И если бы на этом все закончилось, я бы согласился, наверное. Да, я бы растоптал себя, но я бы справился, вылезал и из худших жоп. В конце концов, это всего лишь общественное мнение и общественный позор. Пережил бы.

Но контракт на десять лет… Нет-нет, черт с ними, с рамками. Дело в другом. Это катастрофа! Это рабство, на какое не идут даже начинающие зеленые мальчики-модели, которых соблазняют апартаментами в Токио, работой с лучшими дизайнерами и фотографами и прочей лабудой, а на самом деле за всем этим стоят — боль, слезы, пот и смерть от передоза или СПИДа.

Самая приятная картина выглядит следующим образом: контракт с гонораром (общим) и почасовой оплатой, согласованной сторонами для определенного вида работ. Понятное дело, что в этой сделке согласованности не будет, я просто соглашусь на те деньги, которые мне предложат. Предположим, это будут более или менее нормальные деньги, на которые можно жить. Но жить будет некогда — эксклюзивные условия предполагают работу по звонку, то есть модель занята только тогда, когда это нужно эксклюзивному держателю контракта. Я буду безвылазно сидеть дома в ожидании звонка, по которому должен сорваться с места и лететь туда, куда приказано. Я буду участвовать во всех показах, съемках и мероприятиях, от которых отказались другие (причин может быть много, самая вероятная: тяжесть и невыгодность). У меня не будет никакого выбора, скажут надеть трусы и стоять на Красной площади с флажком «Бурлеска», значит, я буду там стоять. И не важно, что на улице минус пятнадцать. Скажут стоять в трусах в гей-клубе и раздавать журналы — и это тоже я. Для «Бурлеска» это будет феерично: ведь они называют меня топ-моделью, и некоторые СМИ поддерживают их в этом. Это будет конец моей карьеры, конец жизни. А откровенные съемки? На баннерах я буду рекламировать все, от презервативов до эскорт-услуг, и плевать, хочу ли я или у меня другие планы на мое тело.

Не надо думать, что я драматизирую. Это все актуальные истории — может быть, где-то совокупность, то есть стянуто в одно из нескольких жизней. Но это было, это так и есть. Если у «Бурлеска» будет свой раб, все самые сливки с говна достанутся мне. Это будут каторжные условия, постоянная угроза возвращения заявления в полицию и наверняка многомиллионные неустойки за малейшее опоздание или неповиновение. Пока не пройдет десять положенных контрактом лет, Ванечка будет послушной шлюшкой ущемленных боссов «Бурлеска».

И Алекс… Вот ты мудак, дружище. Своя рубашка ближе? Ну почему все так? Что мне делать?

— Я не стану вас торопить, Иван, — сказала Светлана. — Пожалуйста, подумайте, все взвесьте и решите. Я буду ждать вашего решения и, исходя из него, продумаем наши дальнейшие шаги.

— Хорошо, дайте мне пару дней.

— И еще, Иван… Мне неловко это говорить, но, пожалуйста, не покидайте пределов города. Я знаю, что ваш загранпаспорт изъяли, но вам лучше не выезжать и за пределы МКАД.

Я уехал домой не просто в подавленном настроении, я был сломлен. Я не знал, что делать. Уже готовясь занести в навигатор адрес дачи, я вспомнил, что мне туда нельзя, и чуть не заплакал. Они отобрали у меня все!

Но дядю Вову они отобрать не смогут.

— Ваня, привет!

— Привет, дядь. Я в полной жопе.

— Приезжай.

— Мне нельзя покидать пределы Москвы.

— Что?!

— Да, все серьезно. Я не хочу раскисать, ужасно неловко, но, пожалуйста, приезжай ты ко мне. Мне нужна твоя поддержка.

— Вань, я сейчас выезжаю. Дождись меня.

— Хорошо, спасибо.

— Ты что, плачешь? Чего носом шмыгаешь? Или заболел?

— Нет, мне просто херово.

— Жди меня, я скоро. Все будет хорошо, верь мне.

Я заехал в магазин и взял огромную бутылку джина. На кассе я подумал, что, наверное, это мне сейчас не очень по карману, но плюнул. Какого черта! Я, может быть, скоро сяду или меня уже убьют, а я думаю о каких-то там деньгах. Да к черту их, гори они!

Дома я налил себе полстакана джина, кинул туда пару кубиков льда и уселся на балконе в позе лотоса. У меня была пачка сигарет, и я скурил ее, не замечая, как проходит время. На улице было тепло, но меня трясло. Дядя все не ехал, когда я опомнился, что уже ночь, а его все нет, я позвонил.

Телефон был недоступен. Или выключен.

К моменту, когда тревога голосила в полный голос, я уже прилично накачался джином и практически не соображал. Я закидал дядю эсэмэсками, причем они становились все жестче — спьяну я подумал, что он меня кинул. Когда на улице стало светать, я убедил себя в том, что дядя Вова решил, что я плохой племянник, плохой родственник и со мной лучше прекратить любое общение.

В тот момент я думал о многом, все варилось в голове и пульсировало как ненормальное. Мне кажется, что я слышал тихий скрип крыши, которая начала съезжать с винтиков, удерживающих ее все это время.

Какой-то очень задней мыслью я понимал, что нужно время намолоть в муку весь этот камнепад, но, по-моему, я выдохся.

Глава 4

Я проснулся от грохота. Оказывается, я вырубился прямо на балконе, в луже чего-то склизкого и отвратительно вонючего. Что это? Голова болела просто адски, как будто ее раздавили прессом и она никак не может обрести первоначальную форму. Ломило в глазах, язык присох к небу, аж не вдохнуть.

В дверь барабанили.

Я встал.

Меня вырвало с такой натяжной болью, как будто вырвало не вязкой жижей желудка, а самим желудком. Вязкая толстая слюна повисла от губы до пола, и мне никак не удавалось оторвать ее затекшими руками, я стал выбираться с балкона прямо с ней наперевес. Поскользнулся в жиже на полу (моча? рвота?), рухнул в эту жижу и зарыдал. У меня не было сил встать. Все, вы победили!

Грохот нарастал, раздавались голоса.

День второй.

Я выполз в комнату, на полу валялся халат. Я вытер им лицо, встал, вздохнул и пошел открывать. На пороге — полицейские.

Они спросили меня, я ли это. Я ответил, что вроде я. Они спросили про дядю Вову, мой ли он родственник, а потом сказали, что он попал в аварию на МКАД и госпитализирован в такую-то больницу. Состояние критическое, врачи рекомендуют его навестить не откладывая.

Меня снова вырвало, и все потухло.

Кто там говорил, что больно бывает от любви?

Больно бывает не только от любви.

Дядя Вова выглядел умиротворенным, как будто спал. Только трубки у него во рту и пикающие процессоры, поддерживающие жизнь, разрушали иллюзию нормы. Дядя умирал, врач об этом сказал и с каменным лицом посочувствовал мне. Эвтаназия у нас запрещена, поэтому никаких решений не нужно. Будьте рядом, сказал он.

Я был рядом, пока не пришла полиция и мне не сказала, что я арестован за нарушение подписки о невыезде. Больница была подмосковная, за пределом МКАД. Я плохо помню детали того дня, это был один из самых сложных дней в моей жизни. В участок приехала Светлана, долго что-то утрясала, и я снова оказался у кровати дяди Вовы.

Только трубок больше не было.

А он был накрыт слишком высоко, с головой.

— Но ему же трудно дышать, — бился в истерике я.

— Он не дышит, поймите, он умер, — говорили врачи.

Я плакал, держал его за руку и не подпускал никого к кровати. Это уже не были последние минуты с дядей Вовой. Я не мог его отпустить, хотя от меня это не зависело. Я дышал не своими легкими, мне не хватало воздуха, внутри было слишком много места, и я не мог ничем это все заполнить, воздух почему-то все время из меня выходил, как вышла жизнь из дяди Вовы.

Звука не было, я не слышал врачей, полицейских и Светланы. Они все что-то говорили, но я видел только их разевающиеся рты. Периодически темнело, потом светлело. А дядя все лежал на кровати, с головой закрытый чистой белой простынкой, а я сидел рядом в тихом ужасе, не в силах поверить, что больше никогда не услышу его голос.