Сергей Федоранич – Нет смысла без тебя (страница 52)

– Наверное, он не хотел быть навязчивым, Ника, – ответил Дима. – Чего ты так сурово его судишь?

– Я не знаю, Дим. Я правда не знаю. Мне хочется кричать от злости и разрывать на куски всех, кого вижу. Тебя, Брэдли, всех людей вокруг. Я не понимаю, что происходит. Для климакса еще вроде рано.

Дима что-то писал в свое телефоне, попросив меня на несколько минут прерваться. Когда он закончил, то показал мне переписку. Это был Джо. Дима спросил его, нанимал ли Джо Брэдли на работу, на что тот ответил отрицательно, Дима спросил, может ли он его уволить. Джо сказал, что это решать Диме, поскольку команду он формирует самостоятельно.

Следующий разговор состоялся уже на английском языке, и он опустил Брэдли в моих глазах еще ниже. Я смотрела на него, такого невинного и растерянного, и не могла понять, чего во мне больше – жалости или ненависти.

– Брэдли, – сказал Дима. – Мне очень жаль признавать, но… Я правда пытался дать тебе шанс. Я позвал тебя, пригласил к себе в команду. Но ничего не меняется. Ты безрезультативен. Я понимаю, что ты имеешь полное право обижаться, но я не вижу тебя в команде Джейсона МакКуина. Я очень благодарен тебе, что ты заметил меня когда-то, что сделал все, что сделал, и я готов тебе за это заплатить. Ты можешь обсудить сумму своих отступных с моим адвокатом, вот, возьми визитку. Но в команде тебя не будет, извини.

– Но… Джейсон, мы ведь только начинаем все с нуля…

– Нет. Начинаю я и моя команда. Ты – в прошлом. Прощай.

– Ника…

– Брэдли, позвони мне сегодня вечером, поговорим, – ответила я быстро, пока он не разнылся. – А сейчас тебе действительно пора.

– Но что я буду делать?

– Брэдли, – вмешался Дима, – я не лезу в ваши отношения с Никой, вы разберетесь сами. И что ты будешь делать со своей жизнью – обсудите вместе с Никой вечером. А сейчас нам нужно работать, извини.

Машина остановилась. Брэдли еще некоторое время смотрел на нас непонимающим взглядом, а потом вышел из машины и пошел в обратную сторону.

– Как камень с плеч, – сказал Дима. – Но я в нем правда больше не нуждаюсь.

– И ты считаешь это правильным? Избавляться от людей, которые тебе больше не нужны?

– А что бы он с нами делал? Таскался бы сзади? Быть ассистентом ему не по крови, для него это унизительно и стыдно. Вести самостоятельно проекты я ему не доверю – он просто не справится, эта работа ему не по зубам. У него был не один шанс начать работать так, как было нужно, но нет… Привык жить на всем готовом, а теперь пусть привыкает осознавать, что когда-то это заканчивается. Если бы он остался, то ничего, кроме презрения, не заработал бы. Люди бы начали его презирать, потому что они-то работают, а он балду пинает. И что в итоге? Ничего хорошего. А так, может быть, он найдет себе применение. Или не найдет…

– Скорее всего, не найдет, – сказала я. – И мне жалко его.

– Жалость убивает, – жестко ответил Дима. – И может быть, потому, что я научился не жалеть себя, я выжил.

– А ты не жалел никого, – сказала я сухо. – Ни себя, ни меня, никого.

– А должен был? Пожалеть вас всех?

– Я не знаю.

– Сколько времени прошло, Ника? Вот с момента, когда вы все решили, что я мертв? Больше года. А ты до сих пор не знаешь точного ответа. А мне пришлось принимать это решение практически в несколько минут. Согласен или нет. Условия были только такие.

Я хотела возразить. У меня даже было что – целый набор аргументов, они как-то сами собой образовались с того самого момента, когда я узнала, что он жив. Неопровержимые, неоспоримые, твердые, как член восемнадцатилетнего парня.

Но вдруг поняла, что мне все надоело.

Надоело злиться, надоело реветь по ночам. Я вдруг поняла, что больше не хочу.

Я вдруг осознала, что лучше направлю свои силы на то, чтобы у нас все получилось. Чтобы вышел сингл, чтобы вышел альбом, чтобы Дима отправился в тур вместе со мной. Чтобы я стала счастливой. Чтобы исхудать, в конце концов, до костей.

И прислушалась к себе.

И с удивлением обнаружила, что внутри ничего и не оказалось. Ни обиды, ни злобы, ни боли. Как так? Неужели это все было лишь придуманным? Лишь фантомной болью?

И неужели один лишь эпизод расправы с ненужным для Димы хламом в виде Брэдли открыл мне глаза на то, что происходит на самом деле?

Наверное, это к лучшему – когда боль и обида проходят так, как будто и не было их вовсе. И проще отказаться от всего, что было придумано, надумано и спланировано. Ведь я с того самого момента, когда узнала, что Дима жив, хотела отпинать его, загрызть до смерти, никогда не видеть, не разговаривать и во всеуслышание орать, что он ненастоящий. Я хотела мести, заедала злобу, копила ненависть. Но все это прошло как-то незаметно.

Сейчас я видела перед собой его, такого же потерянного, такого же беззащитного и родного. Дима смотрел на меня умоляющими глазами, а сердце разрывалось от нежности.

– Я скучала по тебе, придурок ты этакий.

И мы обнялись.

Следователь Игорь Романов ехал на машине сзади нас. Он с кем-то неотрывно разговаривал, смотрел фотографии на ноуте и что-то постоянно записывал в блокнот. Автомобиль остановился возле Диминого дома, и мы минут пять ждали, когда он выйдет, но, так и не дождавшись, открыли дверь и вытянули его из машины, посыпались ручки, блокноты, записные книжки и прочий хлам.

– Соберите все, – велел он. – Мне некогда, мне срочно нужен нормальный Интернет.

Он выхватил у Димы ключи и вошел в дом, оставив нас у машины с разбросанными записками и всем тем, что вывалилось. Дима лишь пожал плечами. Мы быстро все собрали и последовали за Игорем. Дверь он не закрыл, ботинки не снял – сел за стол и снова уткнулся в ноут.

Мы с Димой быстро покидали вещи в чемодан – следовало срочно ехать обратно в Лос-Анджелес, самолет поздним вечером, но дел еще куча. Неосмотрительно забронированные квартиры риелтор сдаст обратно, но мне еще нужно забрать мои вещи.

– Клэр, Клэр, прием, – послышалось из кухни. – Ты слышишь меня? Ах, черт, это автоответчик… Это Игорь Романов, мне срочно нужна твоя помощь. Срочно! Перезвони мне, это сверхважно!

Не сговариваясь, мы побросали вещи и ринулись в кухню. Игорь говорил по телефону, раздавал поручения связаться с кем-то в Мексике, а на наш немой вопрос показал на экран ноутбука.

Я склонилась пониже и зажала рукой рот.

Во весь экран было фото, сделанное, судя по качеству, на телефон. На фото – большой кузов или что-то вроде него. На деревянном полу, покрытом соломой, сидит девушка, бледная и уставшая.

– Это Лиза, – сказал Дима не своим голосом.

Игорь закончил говорить по телефону.

– Это фото сделал ваш поклонник, он американец, работает на американо-мексиканской границе. Он узнал Лизу, но задержать их у парня не было никакой возможности. Документы – в идеальном порядке. Девушка сказала, что едет в Мексику по делам вместе со своим мужем. Поскольку мы не задействовали полицию, у вашего поклонника не было иного выхода, кроме как сделать фото, причем тайком, записать их маршрут следования и паспортные данные. Вероятнее всего, и маршрут они изменят, и паспорта выбросят. Но он все переслал мне, вернее, вам. Я его уже поблагодарил.

– Она солгала, потому что ребенок наверняка в другой машине, – сказал Дима. – И что теперь делать? Лиза в Мексике… Но она жива.

– Теперь мы знаем, под какими документами она жила, и вы можете заявить в полицию. Это нужно сделать как можно скорее… О, простите, это Томпкинс.

Он ушел в другую комнату, а Дима сел возле монитора и всмотрелся в лицо девушки. Я видела сходство – невозможно было не заметить. Лиза Лаврова была настоящей красавицей. Высокие скулы, чистая, гладкая кожа, прекрасная фигура. Волосы длинные, блондинка. Такие же губы, большие и чувственные; такой же гордый носик и такие же большие глаза, как у Димы. Да, Лизе Лавровой повезло с внешностью, ничего не скажешь… А вот с судьбой…

– Мы ее найдем, – сказала я. – Слышишь меня? Обязательно найдем!

Дима кивнул и заплакал. Я обняла его и прижала к себе.

Господи, сделай так, чтобы я не соврала. Очень тебя прошу – не для себя, для Димки.

Вася

Кто сказал, что ночь – не лучшее время для вторжения в чужое жилище? Самое оно. Ночь скрывает все следы, заглушает все. Конечно, если вы можете двигаться бесшумно и практически не касаясь предметов вокруг. У Фила это получалось отлично, а вот у меня – не очень.

На участке я дважды умудрился наступить на сухую ветку, создав такой треск, который легко можно перепутать с грохотом на лесоповале. А еще я чихнул в самый неподходящий момент – как в лучших американских триллерах. Мне было страшно, я готов был наложить в штаны в любую минуту. И сухие ветки хорошенько меня испытывали, черт возьми.

– Может быть, еще споете? – спросил Фил шепотом после моего чиха.

– Я сам знаю, что налажал, извини, – прошептал я в ответ.

Мы обошли дом, в котором жил Амерханов, и обнаружили, что дом имеет еще один вход – через подвал. На двери висел амбарный замок, но Фил расправился с ним легко и просто – попшикал на него какое-то средство и оторвал, практически без шума.

Дверцы распахивались наверх, предательски скрипнули. Первым в темноту полез Фил, за ним – я. Мою спину немного отпустило, но все равно чувствовалось, что она нездорова. То и дело возникали прострелы, то там тянуло, то здесь; я выпил успокоительное, чтобы не перегружать сердце, но тахикардия была – я слышал тикающее, как большие часы, сердце. Все же такие нагрузки не для меня, надо было послушать Диму и отправить Фила одного.