Сергей Федоранич – Нет смысла без тебя (страница 15)

Харрисы посетили семью убитого их сыном подростка, но не смогли вымолить прощения для Джордана. Их не выгнали и не убили (хотя, как призналась миссис Харрис, они были готовы к этому и обменяли бы свои жизни на прощение сына), их поняли, но не простили Джордана. Супруги не держали зла на безутешных родителей подростка. Это ведь был их мальчик, а Джордан – его убийца. На следствии Джордан стал сдавать собратьев из банды – родители смогли убедить его, уже отрезвевшего, что он натворил бед и что самое правильное решение сейчас – раскаяться и постараться прекратить эти безумства. Одного за другим членов «Братства Хаоса» арестовывали, а миссис Харрис и мистер Харрис создали комитет родителей братства, чтобы помочь друг другу справиться с бедой.

Благими намерениями они вымостили себе дорогу в ад. Не все родители чтили справедливость, некоторые считали, что со своими «косыми» взглядами чета Харрисов поломала жизни десятков подростков, которые «просто заигрались». Старикам не удалось убедить этих родителей в том, что своими действиями они склеивали уже сломанные жизни.

На собраниях комитета мистер Харрис становился объектом нападок, а один раз его даже избили, сломав руку и проломив череп. Он выжил, но через месяц у него случился инсульт. Все это время миссис Харрис держала комитет, стараясь помочь тем, кто того желал: они инспектировали место содержания под стражей их детей, требуя неукоснительного соблюдения закона, помогала родителям преступников искать прощения у семей жертв… В общем, делала все то же самое, что делала для Джордана.

А потом взяли главаря.

И Джордана убили. Его нашли повешенным в камере, где он содержался один. Рядом с ним была записка, написанная не его рукой: «Мои родители разрушили жизни десятков людей. Они предатели, как и я сам. Я ожидаю, что они последуют за мной, но я сделал это раньше, чтобы не встретиться с ними там. Мне отвратительно, что в моих жилах течет их кровь. Похороните меня в братской могиле и не сообщайте им. Братья, простите!»

Начался суд. Понятное дело, что детей, не достигших шестнадцатилетнего возраста, отпустили, главарю дали пожизненный срок, его «замам» по двадцать лет. А «дети», выйдя из заключения, воссоединили братство и поставили цель: отомстить за главаря чете Харрисов.

Так Харрисы попали под программу защиты.

Из Майами их переселили в Техас, в городок под названием Галвестон, расположенный в юго-восточной части штата, на острове Галвестон у побережья Мексиканского залива. Население городка около шестидесяти тысяч человек, и он славен своими морскими курортами. Денег у Харрисов хватило, чтобы купить небольшой особнячок в Галвестоне, а чуть позже, когда они получили правительственные деньги, и ферму в пригороде.

Когда меня привезли к Харрисам, они полностью перебрались на ферму, сдав свой особняк для правительственных целей и получая ежемесячную ренту.

Дом на ферме был деревянным, двухэтажным, с красной черепичной крышей. «Американская мечта». Харрисы жили на первом этаже, у каждого из супругов была своя спальня (ни в одной из которых я не был), также на первом этаже располагались кухня и гостиная, но за все время мы едва ли раз пять собрались на кухне. Обычное наше место жизни – веранда, обходившая дом кругом по периметру. В зависимости от положения солнца мы сидели в той части веранды, где был тенек.

На ферме были куры – двадцать пять штук, три свиньи, две коровы и лошади – три гарцующих по полю коня, двое иссиня-черных, а один – рыжий. Когда меня только привезли, я не выходил из комнаты и смотрел на лошадей в окно, и только на третий день сумел заставить себя выйти на улицу, чтобы посмотреть на лошадей вблизи.

Харрисы встретили меня тепло и сочувственно. Они понимали, что это такое – быть под защитой правительства, не иметь своей жизни и не знать, что будет завтра.

Мы подружились и решили, что будем жить днем сегодняшним. Харрисы горевали по своему сыну, несмотря на все его поступки и боль, которую он им причинил. А я никак не мог справиться с обидой на всех и вся. Мы помогали друг другу.

На ферму приходили местные жители, подрабатывающие уходом за животными. За лошадьми ухаживала девушка по имени Лиона, и мы подружились с ней. Для нее я был Полом, сыном мистера Белгфорда от первого брака (такую фамилию сейчас носили Харрисы). Лиона учила меня верховой езде, и постепенно я втянулся. Главное в отношениях с лошадью – показать, что она тебе небезразлична. Лошадь никогда не будет по-настоящему близка к тебе, если ты будешь только человеком в седле. Мне понравилось ухаживать за Саймоном, рыжим красавцем трех лет. Я расчесывал его, водил на водопой, на пастбище, убирал в конюшне, помогал Лионе выстригать колтуны и извлекать клещей.

А ведь еще была корова. О, эта своенравная девушка. Она любила арбузы и внимательно следила за всеми, кто передвигался с этой огромной ягодой в руках. Ее большой карий глаз гипнотизировал идущего мимо кормушки человека, и если он удалялся или проходил мимо, то при первой же возможности мощная корова по кличке Скарлетт готова была это припомнить. Она могла ударить хвостом – при первом правонарушении, или оглушить мычанием – при втором, или встретить копытом в живот – на третий раз, коль уж вы ничего не понимаете.

Миссис Харрис облюбовала курятник – ее курочки ходили важными, сытыми и ухоженными. На ферме был небольшой бассейн (обязанность менять воду была моей), в который ближе к вечеру кур сгоняли на банные процедуры, после чего их запирали в надежный курятник, чтобы не добрались бродячие собаки и лисицы.

Со временем я настолько вжился в роль фермерского парня, что перестал тяготиться ранним подъемом, даже наоборот – утреннее пробуждение придавало мне сил. Я выпускал кур во двор, где предварительно рассыпал зерно, поил лошадей и корову, закидывал свиньям ботву и бежал на веранду пить кофе с проснувшимися Харрисами. После доения коровы Скарлетт к нам присоединялась Лили, девочка из соседнего фермерства.

Каждое утро мы обсуждали меню на день, и миссис Харрис составляла список продуктов, которые нужно купить в супермаркете на выезде из фермерского поселения. В магазин ездил мистер Харрис, потому что мне запретили покидать пределы фермы. После возвращения мистера Харриса из магазина и до обеда мы занимались хозяйством – что-то чинили, косили траву, убирались в сараях, шпаговали сено и утрамбовывали его на сеновалах, латали крышу и мастерили из дерева. Мистер Харрис (он просил меня звать его Томом) был прекрасным учителем. И хотя он сам не преуспел в резьбе по дереву, его экономических мозгов хватало на то, чтобы разобраться со всеми инструментами и продумать технологию. После обеда миссис Харрис отправлялась подремать часик-другой, а Том и я сидели на веранде и читали. На ферме было много книг. После пробуждения миссис Харрис кормила нас полдником, обычно это был легкий салат из свежих овощей, которые приносила с собой Лили, и занималась домашними делами до вечера. После полдника приходила Лиона, и я отправлялся на урок верховой езды до самого ужина. Иногда Лиона ужинала с нами, а иногда уносилась на своей Бертруде домой, чтобы наведаться в город потусить, тогда мы ужинали втроем. После ужина мы купали кур, запирали их в сарае и садились на веранду, читали до захода солнца.

Я полюбил стариков и настолько привык звать их родителями при местных жителях, что вскоре, даже когда мы оставались наедине, я называл миссис Харрис «мам», а Тома – отцом. Это случалось скорее несознательно, чем специально, меня никто не поправлял. Миссис Харрис тоже звала меня «сыном», но не Том. Том держал дистанцию, видимо, годами вжившаяся дисциплина не позволяла эмоциям взять верх. Я продолжал звать его отцом, и он не поправлял меня. Я жил на ферме уже больше года, но он так и не назвал меня «сыном» ни разу вне посторонних, хотя отношения у нас были именно такими – как у отца с сыном.

Весь этот год я не ложился позже десяти часов вечера. А после первых трех месяцев этого невольно заключения стал просыпаться не в семь, как обычно, а в пять тридцать, чтобы перед утренними обязанностями сделать пробежку вокруг нашей фермы, а потом еще три километра вдоль пруда и столько же обратно.

Лишнего веса у меня никогда не было, но после ежедневных пробежек я набрал целых семь килограммов. Правда, мышцами. Ноги и пресс стали рельефными, крепкими. Ягодицы упругими и подтянутыми. Мне нравилось, что творит со мной жизнь на ферме. Если бы не бесконечная тяжесть, пятитонными камнями давящая мне на плечи…

Раз в неделю на ферму приезжал федеральный маршал, под контролем которого мы находились. Также в доме имелась «тревожная» кнопка, нажатие на которую в течение десяти минут спровоцирует операцию «захват со штурмом». Маршал информировал меня о судебном процессе по делу Наркобарона (безрадостно), о происходящем в мире (так же безрадостно) и о жизни дорогих мне людей (просто ужасно). Каждый раз после его отъезда на меня наваливалась тоска и злость. Мне казалось, полиция и ФБР бездействуют, ничего не делают и только молча наблюдают, как мои близкие мучаются, как рушится моя карьера. Иногда мне даже казалось, что им это нравится.

Доступа к Интернету у меня не было. У меня остался мой айфон (без сим-карты), на который я закинул триста песен, включая все свои, и десяток клипов (включая Roberto). Я слушал их, смотрел клипы и предавался ностальгии. В моем сердце еще теплилась надежда, что когда-нибудь этого подонка возьмут, я выступлю в суде и все верну, все склею, все будет по-прежнему. Но каждый приезд маршала рушил мои надежды в прах.