Сергей Фастов – Провенанс (страница 14)

Даник молчит, обрабатывает информацию. Я вижу, как работает его мозг: взвешивает вероятности, просчитывает последствия, ищет лазейки в логике, точки, где план может провалиться.

— Это не выйдет наружу от меня, — обещаю я, понимая, что ему нужны конкретные гарантии, а не абстрактные уверения. — Не сейчас, пока я не узнаю больше. Я буду действовать тихо, через обходные пути. Никаких публичных обвинений, никаких официальных запросов, которые засветят тебя как источник. Я найду другие способы подтвердить информацию, найду других свидетелей, создам параллельные линии доказательств. Твои данные будут отправной точкой, но не единственным источником.

— А если всё пойдёт не так? — спрашивает он, и это уже не риторический вопрос. Это требование честности, которую я ему должна. — Если они вычислят, откуда у тебя эти записи? Если надавят, потребуют назвать источник?

Я смотрю ему прямо в глаза, не моргая, не отводя взгляда.

— Если всё пойдёт не так, — отвечаю я после паузы, давая вес каждому слову, — я скажу, что взломала систему сама. Что получила доступ к записям без твоего ведома, используя украденные пароли или эксплойт в системе безопасности. Ты будешь отрицать любую причастность, и у них не будет доказательств обратного. Логи доступа к серверу можно подделать, особенно если знаешь, как. Я возьму всю ответственность на себя.

Даник усмехается — короткая, саркастичная улыбка, которая не доходит до глаз, только искривляет угол рта.

— Ася, ты даже компьютеры боишься. Кто поверит, что ты взломала систему безопасности университета? Ты та, кто до сих пор записывает всё в бумажные блокноты, потому что не доверяешь цифровым документам.

— Страх технологий не означает неспособность, — отвечаю, пожимая плечами. — Означает, что у меня была особенно сильная мотивация преодолеть страх. Отчаяние делает людей способными на многое. Люди поверят в историю, которая удобна. А история о параноидальном реставраторе, которая в отчаянии полезла в системы, не понимая последствий, — достаточно убедительна. Я буду выглядеть жертвой собственного страха и иррациональности, не преступницей. Неудобной и не опасной.

Ещё одна длинная пауза. Снова бас сверху нарастает — начинается новая песня, ещё агрессивнее, с отчётливыми ударными партиями, от которых вибрируют стены. Катушки магнитной ленты на полках едва заметно дрожат в такт. Одна из них издаёт тихий скрежет — ось не смазана, металл трётся о металл.

Даник смотрит на меня долго, изучающе. Потом его взгляд смягчается — не полностью, но достаточно, чтобы я поняла: он принял решение.

— Мы друзья, — говорит он тихо, и это не вопрос, а констатация. — Сколько? Пятнадцать лет?

— Шестнадцать, — уточняю я. — С магистратуры. Первый семестр, курс по методам цифровой архивации. Ты сидел в последнем ряду и делал язвительные комментарии о том, что профессор не понимает разницы между TIFF и JPEG.

Он улыбается — на этот раз настоящей улыбкой, которая достигает глаз, превращает их в узкие щели.

— А ты защищала профессора, хотя я был прав. Сказала, что важна не техническая точность, а намерение сохранить информацию.

— И была права, — отвечаю я. — Техника меняется. Намерение остаётся.

Даник кивает, принимая это. Поворачивается к компьютеру, вставляет флешку в порт. Экран отображает содержимое накопителя — пусто, ноль байтов использовано из шестнадцати гигабайт ёмкости.

— Всё, — говорит он, начиная копировать файлы. Я вижу прогресс-бары на экране, медленно заполняющиеся синим цветом. — Но ты никогда не получала это от меня. И если спросят, я буду отрицать всё. Мы сегодня не виделись. Ты не была здесь. Эта встреча не существует.

— Какая встреча? — отвечаю я, пытаясь разрядить напряжение лёгкостью, но голос звучит фальшиво даже для меня.

Видеофайл копируется дольше всех — почти гигабайт сырых данных высокого разрешения. Прогресс-бар ползёт медленно: десять процентов, двадцать, тридцать. Мы молчим, наблюдая за цифрами. Даник барабанит пальцами по столу в такт басу. Я стою неподвижно, руки в карманах, сжимаю телефон так крепко, что пластиковый корпус оставляет следы на ладони.

Сорок процентов. Пятьдесят. Шестьдесят.

Стратегия двух Ась

— Даник, — говорю я, нарушая тишину. — Спасибо. Правда. Я знаю, что это дорогого стоит.

Он не оборачивается, продолжает смотреть на экран.

— Не благодари меня, пока всё не закончится. Если это сработает, если ты найдёшь правду и остановишь их — тогда спасибо будет уместно. Сейчас мы делаем то, что должны. Потому что молчание — тоже выбор. И я не хочу быть тем, кто выбрал молчание, когда мог что-то сделать.

Семьдесят процентов. Восемьдесят. Девяносто.

— Помнишь тот проект, который мы делали на третьем курсе? — спрашивает Даник внезапно, всё ещё не глядя на меня. — Оцифровка старых радиопередач из архива национальной библиотеки?

— Помню, — отвечаю, удивлённая внезапной сменой темы. — Мы работали над этим полгода. Ты восстанавливал звук, я каталогизировала и описывала содержание. Получили лучшую оценку на курсе.

— Я помню одну передачу особенно, — продолжает он. — Интервью с бывшим подпольщиком времён войны. Старик, ему было за восемьдесят, говорил о том, как они передавали секретные сообщения через радио. Использовали детские песни как коды. Определённая песня означала определённое действие. Никто не подозревал, потому что это были просто детские песни.

Понимание приходит медленно, как холодная вода, заполняющая сосуд.

— Ты думаешь, "Gdzie książki śpią" — это код? — спрашиваю я. — Не просто насмешка, а сигнал?

— Не знаю, — признаётся Даник. — Но совпадение слишком большое. Детская песня восьмидесятых, которую никто активно не использует уже тридцать лет, внезапно появляется в записи охранной системы во время кражи. Либо кто-то очень любит иронию, либо это имеет значение, которое мы пока не понимаем.

Девяносто пять процентов. Девяносто восемь. Сто процентов. Копирование завершено.

— Готово, — говорит Даник тихо, извлекая флешку из порта. Протягивает мне, не глядя в глаза. — Всё здесь. Видео, логи, аудио, спектрограммы, мой технический анализ монтажа. Достаточно, чтобы доказать, что кто-то с внутренним доступом организовал кражу. Но недостаточно, чтобы определить, кто именно. Для этого тебе нужно узнать, кто такой Admin_07.

Я забираю флешку. Это не данные. Это оружие. Опасное для того, кто его использует, но необходимое.

— Ася, — Даник поворачивается ко мне наконец, и в его глазах то, чего я не видела раньше. Не страх, не сомнение. Решимость, смешанная с печалью. — Будь осторожна. Кто бы это ни был, у них ресурсы, техническое понимание, административная власть. И они готовы подставить людей, манипулировать системами, стирать следы. Это не бюрократическая игра за грантовые деньги. Это нечто большее. Нечто, что требует таких усилий, такого планирования.

— Знаю, — отвечаю я, пряча флешку во внутренний карман куртки, на молнию. — Именно поэтому я не могу ждать.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он останавливает меня, касаясь плеча:

— И ещё. Если ты найдёшь нечто действительно опасное, нечто, что угрожает не только карьере, но и жизни... — он не заканчивает, но смысл ясен.

— Тогда что? — спрашиваю, оборачиваясь.

— Тогда беги, — говорит он. — Не геройствуй. Не пытайся исправить всё сама. Беги и выброси информацию в публичное пространство так широко, чтобы её невозможно было подавить. А сама исчезни. Пойми, Ася, мёртвая героиня никому не нужна. Живая свидетельница имеет шанс добиться справедливости.

Я киваю, хотя не уверена, что смогу сбежать, если дойдёт до этого. Не из-за храбрости — из-за упрямства, которое сильнее инстинкта самосохранения.

Он обнимает меня — коротко, по-братски, неловко. Мы не из тех людей, кто часто обнимается. Физический контакт не наш язык. Но сейчас это нужно обоим. Подтверждение, что мы не одни, что кто-то на твоей стороне, даже когда всё остальное рушится.

— Береги себя, — шепчет он, отпуская меня.

— И ты, — отвечаю.

Иду к двери, открываю её, оглядываюсь. Даник уже вернулся к мониторам, сидит спиной ко мне, но его плечи напряжены, голова опущена. Он боится. Боится за меня, за себя, за то, что мы запустили в движение.

Я закрываю дверь тихо, начинаю подниматься по лестнице. Бас усиливается по мере приближения к уровню клуба, снова становится физической силой, которая вибрирует в костях. Добираюсь до верхней площадки, выхожу в узкий коридор, потом на улицу.

Воздух снаружи кажется разреженным после тяжёлой влажности подвала — холодный, свежий, пахнущий дождём, который только что прошёл или вот-вот начнётся. Музыка из "Королевства" доносится приглушённо теперь, бас всё ещё ощутим, но больше похож на далёкую грозу.

Я стою несколько секунд, привыкая к изменению атмосферы. У входа в клуб толпа увеличилась — очередь растянулась на полквартала, молодые люди в лёгкой одежде, несмотря на холод, смеются, курят, переминаются с ноги на ногу в ожидании. Вышибала проверяет документы, отбирает тех, кто ему нравится, отправляет остальных ждать.

Я иду по боковой улице медленно, обходя лужи, отражающие неоновые вывески и редкие уличные фонари. Флешка в кармане куртки давит тяжестью, непропорциональной её физическому весу. Это не пластик и микросхемы. Это доказательство. Это власть. Это опасность.