Сергей Эйзенштейн – Броненосец «Потемкин» (страница 2)

Создавались «соединенные комиссии», которые существовали не более нескольких дней. Меньшевики гнули свою соглашательскую линию, большевики продолжали работу по вооружению рабочих.

А между тем события развивались с головокружительной быстротой.

Тут уместно будет рассказать о себе. Еще до II съезда РСДРП я вступил в кружок по изучению марксизма, которым руководил Алексеев, впоследствии главный редактор одесского меньшевистского легального издательства «Молот». После II съезда Алексеевский кружок примкнул к меньшевистскому течению РСДРП. В занятиях в этом кружке и состояла моя организационная связь с меньшевизмом. Я разделял некоторые ошибки меньшевизма, но далеко не все. Я считал правильными решения III съезда партии о вооруженном восстании. Этим я обязан большевику-рабочему Павлу, тесная дружба с которым у меня началась с 1904 года, когда я учился в гимназии.

15 января 1904 года Павел познакомил меня с членом Одесского комитета Николаем Ивановичем Лалоянцем. Под руководством Лалоянца я стал выполнять отдельные поручения Одесского комитета большевиков, не вступая формально в партию.

Идейное влияние Павла и Лалоянца способствовало тому, что я придерживался на «Потемкине» правильной революционной линии, хотя в проведении ее мною был допущен ряд ошибок, что нельзя объяснить ничем другим, как отсутствием систематического большевистского воспитания.

В июне в Одессе началось широкое забастовочное движение. Впереди шел Пересыпский фабрично-заводской район. Там нужны были агитаторы. Павел, связанный с этим районом, звал меня, и я включился в то большое народное движение, которое совпало с восстанием на броненосце «Потемкин».

Глава 2. Стачка в Одессе

12 июня поздно вечером жандармы арестовали забастовочный комитет рабочих Пересыпского района.

Поутру следующего дня Павел поручил мне созвать на сходку рабочих металлургического завода Гена, живших и федосеевских корпусах. На сходке рабочие должны были обсудить, как добиться освобождения арестованных товарищей.

В двухэтажных федосеевских корпусах с захламленными дворами в невероятной тесноте ютились многочисленные рабочие семьи. В эти дни около ворот домов шныряли шпики. Проникнуть туда незамеченным было невозможно. Я выбрал другой путь.

Тыльные стены корпусов почти примыкали к эстакаде Пересыпи. Длинные, черные от копоти стены с перекосившимися от старости окнами вытянулись длинной грядой вдоль будущей пристани.

Эстакада, которая не была еще достроена, представляла собой только сваи, на которые были уложены поперечные доски. Верхний настил так и не был уложен, и в пространстве между сваями зияли водяные ямы. Это был довольно неудобный путь, зато он давал уверенность, что ни один шпик не решится преследовать меня здесь.

Я был знаком со многими рабочими, проживавшими в этих домах. Прыгая с балки на балку, я вызывал их по именам.

У окон появлялись заспанные люди.

– Собрание у завода Гена. Выходите все!.. – кричал я.

Рабочие собрались у завода Гена, за кирпичной стеной нового трехэтажного флигеля, среди развалин водокачки.

Шли горячие споры. Кто-то предложил идти к дому градоначальника и просить его освободить заключенных. Но большевики со всей решительностью выступали против этого провокационного предложения.

– Вас хотят повести на бойню, – говорил Павел. – Разве мало вам урока, полученного в Петербурге, когда тысячи рабочих заплатили жизнью за то, что пошли за иконами Гапона? Единственный путь к освобождению товарищей – всеобщая забастовка.

Он убеждал рабочих идти на заводы, призывать товарищей примкнуть к стачке.

Прибежали разведчики, предупредили: «Едут казаки».

Стало вдруг тихо…

Со стороны Александровской улицы показалась сотня. Казаки ехали крупной рысью. Впереди, рядом с казачьим офицером, маячил белый китель полицейского пристава.

Подъехали.

– Что собрались? Разойдись! – крикнул пристав.

– Освободите выборных! – раздался крик, подхваченный сотней голосов.

– Эскадрон, кругом марш! – скомандовал офицер. Затрусили лошадиные крупы. Снова повернули; стали разворачиваться в боевой строй.

– Ребята, бери камни! Сейчас атакуют! – крикнул кто-то.

И когда сотня перешла в галоп, ее встретил дождь увесистых камней.

Казаки дрогнули. Ускакали. Видно было, как они стали собираться снова в конце Александровской улицы.

Нерешительных уже никто не слушал; знали: сейчас казаки спешатся и откроют огонь.

– Баррикаду, баррикаду!..

Сотни рук валили вагоны, рубили деревья, тащили тюфяки и мешки с песком…

Неизвестно, откуда пришло это слово, неизвестно, кто первый произнес его.

– Баррикаду, баррикаду!..

Пятьсот рабочих, собравшихся у завода Гена, несколько минут назад еще колебались, не знали, по какому пути идти. Теперь они превратились в неукротимых, отважных бойцов.

Рабочий-большевик Медведев взобрался на баррикаду. Не было под рукой красного знамени. У Медведева в кармане оказалась какая-то книга в красном переплете. Размахивая ею, как знаменем, он крикнул:

– Товарищи!..

И не договорил. Раздался залп, и Медведев упал с простреленной грудью. На земле лежали раненые. Один из них скончался, прежде чем успели ему оказать помощь. Казаки бросились вперед, но дождь камней посыпался снова, и они опять отступили.

Толпа подростков, детей рабочих, с посвистом и гиканьем преследовала в то же время отряд городовых, которые, пользуясь сумятицей, уносили тела двух павших борцов за свободу. У самых ворот полицейского участка храбрым подросткам удалось отбить тело Медведева. Рабочие подхватили павшего героя и на высоко поднятых руках понесли его по улицам Пересыпи.

Из ворот каждого завода, у которого останавливалась процессия, немедленно выходили рабочие и присоединялись к забастовщикам. Через два часа весь Пересыпский район уже бастовал.

Стачка начала перерастать в восстание. Уличные бои вспыхивали беспрестанно в разных частях города: на Пересыпи, на Успенской улице и на Преображенской – этой центральной магистрали города. Забастовщики останавливали движение городского транспорта – конки[2] и омнибусы; то там, то здесь воздвигались баррикады. Правда, это были не очень сильные укрепления, их защищали два-три десятка людей, но они изматывали полицию и создавали революционную обстановку в городе.

В окрестностях Одессы разрабатывались рудники крепкого известнякового камня. Вечером 13 июня несколько сот рабочих-каменоломщиков двинулись в уезд поднимать на восстание крестьян. Их вели рабочие-большевики, вдохновленные обращением III съезда к рабочим – возглавить крестьянское движение.

К вечеру было объявлено военное положение. Город стал походить на театр военных действий. На площадях и перекрестках улиц стояли войска. Невзирая на грозные предупреждения, по тротуарам густыми толпами шел народ. Казалось, все трудящееся население Одессы готово было по первому призыву ринуться в бой.

Но не было оружия.

Вечером 14 июня на пересыпской эспланаде[3] должно было состояться собрание представителей большевиков, меньшевиков и Бунда. Еще днем между их руководящими центрами было достигнуто соглашение о единстве действий. Была снова создана «соединенная комиссия» – штаб движения.

Вместе с группой рабочих, направляющихся на это собрание, шел Павел, рабочий Борис – агитатор большевистской организации Дальницкого района – и я.

Борис только недавно вошел в партию. Свое образование он получил в одесском ремесленном училище «Труд». И не только техническое, но и партийное. Это училище было превращено в своеобразный социал-демократический рабочий университет.

Здесь в тайных кружках формировалась рабочая интеллигенция. Буквально все учащиеся были захвачены партийной пропагандой.

Совсем другим путем пришел в партию его друг, рабочий-токарь Павел. Это был человек внешне необычайно сдержанный, «Фома неверующий», как его называли поверхностно знавшие его люди. Вероятно, потому, что он никогда ничего не принимал на веру, стремился вникнуть в суть дела и разобраться в нем. Борис пришел в партию прямо со школьной скамьи, Павел – в зрелом, почти пожилом возрасте. Борис рос в социал-демократических кружках, Павел был сам себе и пропагандистом и кружком. Его детская любовь к книге с возрастом превратилась в страсть. Весь свой досуг он отдавал чтению. Он был искусным токарем, у него была сравнительно высокая заработная плата; все свободные средства он тратил на покупку книг. С годами он собрал превосходную библиотеку, которой мог позавидовать любой библиофил. В тридцать пять лет, когда Павел вступил в партию, его можно было смело причислить к тогда еще немногочисленному, но образованнейшему отряду дореволюционной рабочей интеллигенции. Книги не превратили его в начетчика. «Дорого то знание, которое превращается не в умственный жир, а в умственный мускул», – любил повторять он. Он погиб в октябре 1905 года на улицах Одессы, в боевой схватке с полицией.

Павел звал нас всех отстаивать проект вооружения рабочих.

«Дайте нам оружие, или мы прекратим стачку», – говорили рабочие па этом собрании.

Но где взять оружие? Несколько бомб и сотня револьверов – вот и все, чем располагали рабочие. Надо было найти другое решение.

Его предложил Павел. Перед собранием Борис, по поручению Павла, успел побывать возле арсенала и убедился, что арсенал плохо охраняется. Несколько десятков решительных людей, вооруженных бомбами и револьверами, неожиданным нападением могли бы обезоружить охрану и овладеть арсеналом.