Сергей Ефремов – Нота вписанная в тишину (страница 8)

Глава 1. Бумажный нос

Он не исчез. Когда пыль саморазоблачения осела, он все так же сидел напротив, уставившись на меня своим немым вопросом. Но теперь в его взгляде не было прежней жалкой паники. Была усталая ясность. Та самая, что приходит после долгой истерики, когда слезы высохли, а голова раскалывается, но мир наконец обрел четкие, пусть и безрадостные, контуры.Мы смотрели друг на друга. Два призрака в ветхом домике тела. Я – бесплотное сознание, пригвожденное к больничной койке. Он – сгусток всех моих неудавшихся жестов, несмеянных шуток, невыплаканных слез.Он пошевелился. Медленно, словно костьми скрипя, поднял руку и тронул свой красный клоунский нос. Тот самый, мятый, из поролона. И вдруг я почувствовал его. Не память о нем, а его текстуру. Шершавую, впитывающую пот и стыд.Это был мой первый обман.Помню, отцу не понравилась моя первая зарплата. Не сумма. Нет. Ему не понравилось, как я ее получил. «Настоящие мужчины не сидят в душных офисах, перекладывая бумажки», – сказал он, отхлебывая пиво. И я, вместо того чтобы огрызнуться или согласиться, пошутил. Спустил все в шутку. Сделал клоунское сальто, представил свою работу как цирковой номер с бумажными кольцами. Он хмыкнул. Мать улыбнулась с облегчением. Напряжение спало.В тот вечер я впервые ощутил вкус поролона на губах. Вкус унизительного, но эффективного компромисса.Клоун напротив меня снял нос. Не с лица, а с того места, где у души должна быть переносица. И под ним не оказалось кожи. Там зияла дыра. Не кровоточащая рана, а просто… пустота. Черный ход, ведущий в никуда.Он протянул мне этот нос. Безмолвное предложение. Примерить снова?Я покачал головой. Мысленно. Тело не двинулось, но он понял.Он вздохнул – не грудью, а всей своей жалкой клоунской сущностью – и отшвырнул нос в темноту. Тот пропал в тенях, не издав звука.Наступила тишина. Та самая, что громче любого грома. Тишина, в которой слышен скрежет шестеренок Вселенной, бессмысленно перемалывающей звезды и судьбы. Тишина, в которой нет места самообману.И тогда он заговорил. Его голос был не таким, каким я его помнил – не писклявым для смеха, не натужно-басовитым для важности. Это был просто голос. Мой собственный, каким он звучал бы у меня в голове, если бы я когда-либо решался думать вслух.«Они любили не меня, – произнес он. – Они любили шары, которые я подбрасывал. Жена любила «перспективного мужа». Дети – «щедрого папу». Друзья – «душу компании». А когда я ронял шар… когда «перспективный муж» терял работу, когда «щедрый папа» не мог купить новую игрушку, когда «душа компании» хотел помолчать… в их глазах читалось одно: «Клоун, ты не справляешься». Ты портишь номер».Он посмотрел на свои пустые ладони.«Я так боялся, что они уйдут, если номер закончится. А в итоге они ушли, когда у меня кончились силы его играть».Это был не упрек. Констатация. Отчет бухгалтера, подводящего итоги банкротства.Я смотрел на него и видел все свои «почему». Почему я молчал, когда нужно было кричать? Почему соглашался, когда нужно было спорить? Почему смеялся, когда нужно было плакать? Потому что крик, спор и слезы – это не по сценарию. Это – испорченный номер. А клоун, который портит номер, не получает аплодисментов. Его просто вышвыривают за кулисы.И вот я здесь. За кулисами. В полной темноте. Без зрителей, без реквизита, без грима.Он поднял голову, и в его глазах что-то мелькнуло. Не озарение. Не прощение. Нечто более простое и куда более страшное.Признание.Признание в том, что вся эта клоунада была не просто ошибкой. Она была выбором. Ежесекундным, ежедневным, ежегодным выбором в пользу удобной лжи вместо неудобной правды. Я выбрал быть жалким, но принятым, вместо того чтобы быть собой, но одиноким.И теперь, когда финальный занавес вот-вот рухнет, я остаюсь наедине с этим выбором. И с этим уставшим клоуном, который является единственным правдивым итогом моей жизни.Он снова посмотрел на меня. И в этот раз его взгляд был вопросом, на который мне предстоит ответить, пока еще есть чем дышать.«И что? – словно говорили его глаза. – Мы хоть кого-то рассмешили? По-настоящему?»Я закрыл глаза. Не для того чтобы уснуть. А для того чтобы попытаться вспомнить. Не аплодисменты. А смех. Не тот, что звучал из вежливости или снисхождения. А тот, что рвался из живота, тот, что стирал границы, тот, от которого щипало в глазах.Я искал его в архивах своей памяти, перебирая пыльные катушки с пленкой прожитых лет. И пока я искал, клоун сидел и ждал. Как он ждал всю мою жизнь. Когда же, наконец, начнется настоящее представление.

Глава 2. Смех сквозь пыль

Я искал. Рылся в завалах памяти, как старьевщик на свалке, в надежде отыскать алмаз. Не аплодисменты – их было много, они были громкими и пустыми, как грохот грома в безводной пустыне. Мне был нужен смех. Настоящий.И я нашел. Не сразу. Сначала всплывали улыбки-маски, вежливые хихиканья, сдержанный смешок в кулак. Но потом, сквозь эту накипь приличий, прорвалось нечто иное....Вечер. Кухня, заваленная коробками. Мы с Мариной переезжали. У нас не было денег на нормальных грузчиков, и мы, два офисных планктона, пытались впихнуть невпихуемый диван в дверной проем. Пот лился ручьями, воздух синел от крепких слов, спина отзывалась немой мольбой о пощаде. И в самый апофеоз этого безумия, когда диван намертво застрял, зажав нас с двух сторон, наши взгляды встретились.Не взгляды уставших людей. Взгляды двух клоунов, которые только что устроили самое нелепое представление в истории для аудитории из мух на потолке.И мы захохотали. Это не был смех. Это был взрыв. Мы смеялись до слез, до боли в животе, до того, что не могли дышать. Мы смеялись над своим бессилием, над абсурдом ситуации, над тем, как серьезно мы пытались быть всего пять минут назад. В том смехе не было ни карьеры, ни ипотеки, ни будущего. Были только мы, запертые диваном, и этот очищающий, дикий, всеразрушающий хохот.Клоун в моей голове пошевелился. Он прислушался к эху того смеха, и тень чего-то, похожего на улыбку, дрогнула в уголках его рта.Были и другие моменты. Мелкие, никчемные для постороннего взгляда. Дурацкая пляска с сыном, тогда еще трехлетним, под идиотскую песенку из мультика. Когда мы оба, красные и счастливые, плюхнулись на ковер и он, задыхаясь от смеха, прошептал: «Папа, ты смешной!» Не «умный», не «сильный». Смешной.Или тот раз, когда я с лучшим другом, задолжавшим денег сомнительным личностям, сидел в его раздолбанной машине и мы, два перепуганных до смерти сорокалетних ребенка, сочиняли абсурднейший план побега в Мексику, обрастая все более нелепыми деталями, пока страх не растворился в истерическом смехе.Эти моменты не были спасением. Они не искупали лет моих падений и притворств. Но они были чем-то иным. Не бутафорскими шарами, которые я так старательно подбрасывал. Они были… настоящими падениями. Теми, после которых не нужно вставать и раскланиваться. Теми, в которых можно просто лежать и хохотать, глядя в небо, осознавая всю ничтожность и великолепие своего клоунского бытия.Я открыл глаза и посмотрел на своего двойника. Он уже не смотрел на меня с вопросом. Он смотрел с… пониманием?«Их было мало», – проговорил он, и в его голосе не было упрека. Была простая констатация, как у врача, объявляющего диагноз. «Этих моментов. Когда ты забывал, что ты – это ты. Когда ты был просто… звуком. Смехом».Я мысленно кивнул. Да. Их было мало. Они тонули в море серьезности, амбиций, страхов и попыток соответствовать. Я берег их не как сокровища, а как что-то стыдное, частное, не стоящее выносить на свет. Смех ведь – это несолидно. Это не делает тебя значительным в глазах мира.А что делает? Карьера? Я вспомнил свои взлеты по карьерной лестнице. Вспомнил лицо начальника, вручающего мне почетную грамоту. Я улыбался, пожимал руки, а внутри чувствовал лишь пустоту. Это был не мой успех. Это был успех того, кого из меня слепили – исполнительного, амбициозного, удобного. Это был успех грима.Семья? Я вспомнил, как играл роль «главы семьи» на семейных ужинах, произносил правильные тосты, давал мудрые советы, которые сам же никогда бы не послушал. Я строил из себя скалу, а внутри был трясиной.Дружба? Я был «душой компании», генератором шуток и анекдотов. Но стоило наступить тишине, как я впадал в панику и начинал шутить снова, лишь бы заполнить пустоту. Я не был другом. Я был клоуном, которого приглашают на праздник, чтобы скрасить вечер.Клоун напротив меня вздохнул. Он поднял с пола один из бутафорских шаров – тот, что с надписью «Карьера». Он был легким, пустотелым. Он сжал его в руке, и шар с тихим шелестом смялся, превратившись в комок крашеной бумаги.«Они все такие, – сказал он, глядя на смятый шар. – Надувные. А мы дули в них до головокружения, думая, что это и есть жизнь».Он отшвырнул комок прочь.Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Она не была пустой. Она была наполнена эхом того давнего, дикого смеха на кухне. Эхом, которое я так долго игнорировал.Я посмотрел на клоуна, на этого жалкого, уставшего дурака, который был мной. И впервые не захотел, чтобы он исчез. Потому что в его усталости была правда. В его жалкости – отсутствие притворства. А в тех редких, искренних вспышках смеха, которые мы пережили вместе, было нечто, что не поддавалось распаду. Что-то, что не смогла отнять даже эта комната, даже это умирание.Он поймал мой взгляд и медленно, почти неуловимо, кивнул.Мы поняли друг друга. Не как герой и его демон. А как два старых, измотанных клоуна, которые наконец-то дождались антракта. И в этом антракте не нужно было никого смешить. Можно было просто молчать. И помнить.