Сергей Джевага – Искусственный отбор (страница 95)

– Иди ты! – буркнул законник, кипя злостью и обидой.

«Идти нужно как раз тебе. Хозяева праздника проснулись, запускают новые игрушки. Я, конечно, здорово повеселился, подчинил пару-тройку машин противника, с их помощью взорвал оружейный склад и сжег генераторы радиопомех. Да и дырочку продолбил хорошую, вероятно смогу послать кого-нибудь в помощь. Но здесь делу конец, мои бойцы выдыхаются, скоро в штыковую…»

Коллектив не успел закончить реплику, а на Миронова опять нахлынули образы масштабной битвы, остались на нижнем уровне восприятия. Но слегка сосредоточившись, он увидел…

От орды «крокодилов» практически ничего не осталось. Поредевшие разрозненные стаи быстро и безжалостно уничтожались. Одиночки пока прятались в темноте, норовили грызнуть невнимательного солдата за ногу. Но стоило какой-нибудь животине покинуть укрытие, и оживали турели, рвали клыкастиков на куски.

Там же, у башни Лифта открылись шлюзы, в небо поднимались новые и новые дроны, на землю ступали бойцы в бронированных скафандрах. Плотный стрекочущий рой разметал вертолеты Сущности, словно те были бумажными, и растекся по окрестностям в поисках новых целей. Очнулись и ракетные установки, стерли в пыль последних летунов, начали планомерно бить по танкам.

И тяжелые машины дрогнули, попятились, экономно огрызаясь выстрелами из пушек.

Но вот один из «Хеллдогов» не успел спрятаться в руинах, и его окружили сразу тридцать «Стрекоз», принялись жалить пулеметами, бить кумулятивными гранатами. Минута – и детонировал боекомплект, пушка стального титана умолкла, из люков башни попалил дым, огонь. Вторая – и стая отхлынула, оставив горелый остов, испещренный оплавленными дырами.

А вон такая же группа напала на «Демофорса» с разбитой гусеницей. Но тут видимо сработала система активной защиты. Броневые щитки на корпусе машины вдруг встали дыбом как иголки у рассерженного ежа, разлетелись в стороны, посбивав летающих роботов. Танк тяжеловесно повернул башню, пальнул в гущу неприятелей, и пока перезаряжался, из-за кормы выбрался древний мех, вступил в схватку с подбежавшими людьми в боевых костюмах.

У врага неисчерпаемые ресурсы. Да и глупо надеяться, что механизмы двухсотлетней выдержки устроят блицкриг.

«Началась эвакуация, это твой шанс. Я пошумлю, а то расслабились. Двигай!»

Мотнув головой, беглый законник решительно поднялся на ноги. Заметил искореженный самосвал, пышущую жаром воронку и оглушенных техников, чудом уцелевших охранников, жмущихся к грузовику. Подумал, и на полусогнутых метнулся прямиком к ним. Привалился к борту грузовика, прохрипел:

– Народ, чего сидим? Уходить надо.

– Ты кто такой? Откуда тут появился? – с подозрением спросил один из бойцов, пугливо вскинув оружие.

– Стрелять начали, свалился в котлован, еле вылез. Здесь недалеко, могу показать. Ты будешь в меня этой штукой тыкать или поможешь?..

Опустившись на колено, изгой осмотрел обожженного напалмом инженера, взял под руки. Самый сообразительный и здоровый из работяг схватил за ноги. Вдвоем подняли, потащили к темнеющему вдалеке корпусу базы.

Чересчур бдительный солдат помедлил в сомнениях. Но когда из ближайших руин показался танк, принял верное решение. Вместе с напарником пинками и окриками заставили шевелиться уцелевших рабочих, а сами подхватили второго раненого.

Как раз вовремя. Танк проломил ветхую стену, выкатился к сетчатой ограде и жахнул из пушки по многострадальному самосвалу. Затем вновь отрывисто рявкнули пулеметы, срезали крупного дрона на взлете из пусковой шахты, пошли беспорядочно месить все подряд: стены ангаров, землю, ни в чем не повинные колесные вездеходы.

Коллектив, как и обещал, начал «шуметь».

После второго взрыва Игорь уже не оборачивался. Часто перебирал ногами, и старался не обращать внимания ни на горячую кровь, которой пропитался комбинезон, ни на свистящие над головой пули.

Бегство растянулось почти на вечность, так как ночь скрадывала расстояние. Но, в конце концов, впереди показался размытый и тусклый свет прожекторов, из дыма как черти из преисподней вывалились солдаты. Помогли переложить обожженного техника на носилки, взвалили на плечи едва переставляющих ноги инженеров и потащили к широкому проему люка, где виднелся озаренный красными аварийными фонарями проход.

В творящейся суматохе на Миронова никто не посмотрел. Просто втолкнули в коридор, и сказали бежать вперед.

И, конечно же, он послушно побежал…

* * *

Фауст глубоко заблуждался. Заблуждались и патриархи христианства, когда создали образ эдакой абстрактной тюрьмы, где злобные заключенные пытают других заключенных.

Но какая разница, коль ошиблись в главном? Настоящий Ад беспорядочен и хаотичен, состоит из воспоминаний, давно и тщательно погребенных, отпетых. Из унижения, чувства вины, разочарований, тоски.

Главный враг человека, главный судья и палач – он сам. И это четко показала вторая тень, которая принесла с собой воспоминания о послевоенном времени. О том, как сопливым мальчишкой проходил через тренировочные лагеря, о голоде и холоде, боли, бесконечной муштре, об не выдержавших напряжения приятелях, которых закапывали рядом с тренировочными площадками.

Вспоминал Он и времена после учебки. Как куда-то шли, с кем-то сражались, где-то спали. Попадали в окружения, оборонялись и гибли, хоронили товарищей. Отбивались и шли дальше – от поселка к поселку, от города к городу, куда приносили на штыках новый порядок. Выжигали логова банд, подавляли мятежников, уничтожали зараженные поселения, грабили…

Годы грязи. Годы лишений.

А еще Он помнил, что пил, когда покинул армию по истечению Темных Лет. Пил люто, пытаясь забыться. Помнил, как осознав бесполезность способа, решился поехать в начавшую строится Пангею. Зашел в лучшее из представительств корпораций, заказал для себя тогда еще разрешенную «Искусственную Амнезию». И заодно – курс омоложения, дорогие модификации. Как проснулся через полгода с новым именем и новой жизнью, избавленный от старости, переживаний, чувства вины… а также лиц родителей.

Что дальше? А дальше Он просто жил. Поступил в Академию ПСБ, работал, ловил преступников. Это было хорошее дело. Правильное, как говаривал когда-то отец. Он защищал Порядок, хранил Мир.

До тех пор пока кое-кто не заставил вспомнить, не пробудил воронов прошлого.

Очередная тень навеяла образ высокого худощавого мужчины, черноволосого и строгого, с колючим взглядом темных глаз, одетого в китель АКМ. Образ вызвал такую волну неудержимой ненависти, что Он пробудился.

Толчок.

Так случается, когда стоишь где-то в метро, заворожено смотришь на мелькающие за окном огни. Но потом сосед врезается в спину, и наваждение слетает как простыня.

Рядом раздался легкий вздох, зашелестела ткань. На фоне белого потолка материализовалось смазливое личико медсестры. Они все сейчас смазливые, будто штампуют на одном заводе. Никакой индивидуальности.

– Господин Геринг, – сказала женщина. – О, вы очнулись! Как себя чувствуете?

Мерзко. Боль засела где-то далеко и глубоко, терзала измочаленное тело. Кожа напрочь онемела, холод грыз внутренности как червь. Очевидно, Его накачали обезболивающими. Плохо, движения будут даваться с трудом…

Он повел глазами из стороны в сторону. Понял, что лежит на кушетке, вокруг столики с медицинскими приборами, какие-то трубки, капельницы. Вспыхивают и гаснут огоньки, слышится ритмичный писк, перетекают прозрачные жидкости, кто-то разговаривает в соседней комнате.

Чей-то голос, еще секунду назад далекий и невнятный, стал громче, превратился в громкий шепот. Настойчиво звал, заставлял встать и куда-то идти, кого-то покарать. Но самое главное то, что голос принадлежал отцу.

И Он не мог противиться, вдруг ощутив себя почти мальчишкой. Не мог рассуждать, потеряв способность анализировать. Потому принял на веру, поддался той властности, с которой звучали приказы. И вновь в воображении промелькнул образ холодной комнатки, сверкнуло солнце в окне, скрыв лицо родителя…

Отца нельзя разочаровывать.

Видимо медсестра заметила, как наморщился лоб пациента. А может, считала показания приборов. Одарила фальшиво-профессиональной улыбкой и отступила на шаг.

– Я позову доктора.

«Нет!» – хотел воскликнуть Он. Но сообразил, что не чувствует языка и губ, а горло издает какое-то невнятное сипение. Поднял руку и поманил женщину. Та поколебалась, но подошла ближе, и наклонилась к кушетке.

Это было ошибкой. Скрюченные пальцы впились в нежную шею как когти стервятника, раздалось шипение и треск, крик боли переходящий в хрипение. Палата сразу же наполнилась дымом, отвратительной вонью паленого мяса.

Когда медсестра перестала трепыхаться, Он ослабил хватку. С удовлетворением услышал звук падения, немного полежал, восстанавливая силы. А потом сел и не глядя на труп с обугленной, практически пережженной шеей, принялся снимать с себя присоски датчиков, выдирать иглы и трубки.

Осторожно поднялся с кушетки, облокотился на стол с приборами и зацепился взглядом за зеркало. Оттуда на него смотрел человек… наверное человек. Худое и жутко израненное существо в больничном халате, без пальцев на ногах, лысое и лишенное лица. Вместо носа – деформированное слизистое отверстие. Верхняя челюсть скалится обломками зубов, вместо нижней и части трахеи – прозрачные трубки, манжеты и распорки.