Сергей Довлатов – Собрание прозы. Том 3 (страница 6)
И тому подобное.
Разудалов был веселым человеком. Он зарабатывал на жизнь теми эмоциями, которыми другие люди выражают чувство безграничной радости и полного самозабвения. Он пел, танцевал и выкрикивал разные глупости. За это ему хорошо платили.
Вскоре, однако, Маруся заметила, что жизнелюбие Разудалова простирается слишком далеко. Она начала подозревать его в супружеских изменах. И не без оснований.
Она находила в его карманах пудреницы и шпильки. Обнаруживала на его рубашках следы помады. Вытаскивала из дорожного несессера синтетические колготки. И наконец, застала однажды в его гримуборной совершенно раздетую чревовещательницу Кисину.
В тот день она избила мужа нотным пюпитром. Через двадцать минут Разудалов появился на сцене в темных очках. Левая рука его безжизненно висела.
На Марусины попреки Разудалов отвечал каким-то идиотским смехом. Он не совсем понимал, в чем дело. Он говорил:
– Мария, это несерьезно! Я думал, ты культурная, мыслящая женщина без предрассудков…
Разудалов оставался верен своему жизнелюбию, зато научился лгать. От беспрерывной лжи у него появилось заикание. На сцене оно пропадало.
Он лгал теперь без всякого повода. Он лгал даже в тех случаях, когда это было нелепо. На вопрос: «Который час?» – он реагировал уклончиво.
Друзья шутили:
– Разудалов хочет трахнуть все, что движется…
Теперь уже от ревности страдала Маруся. Поджидала мужа ночами. Грозила ему разводом. А главное, не могла понять, зачем он это делает? Ведь она так сильно и бескорыстно его любила!..
Муж появлялся утром, распространяя запах вина и косметики:
– Засиделись, понимаешь, выпили, болтали об искусстве…
– Где ты был?
– У этого… у Голощекина… Тебе большой привет.
Маруся отыскивала в записной книжке телефон неведомого Голощекина. Женский голос хмуро отвечал:
– Илья Захарович в больнице…
Маруся, вспыхнув, подступала к Разудалову:
– Значит, ты был у Голощекина? Значит, вы болтали об искусстве?
– Странно, – поражался Разудалов, – лично я у него был…
И тут Маруся впервые задумалась – как жить дальше? Удовольствия неизбежно порождали чувство вины. Бескорыстные поступки вознаграждались унижениями. Получался замкнутый круг…
В чем источник радости? Как избежать разочарований? Можно ли наслаждаться без раскаяния? Все эти мысли не давали ей покоя.
Через год у нее родился мальчик.
Все шло как прежде. Разудалов ездил на гастроли. Возвратившись, быстро исчезал. Когда Маруся уличала его в новых изменах, оправдывался:
– Пойми, мне как артисту нужен импульс…
Маруся снова переехала к родителям. Галина Тимофеевна к этому времени стала пенсионеркой. Федор Макарович продолжал работать.
Неожиданно появлялся Разудалов с цветами и шампанским. Рассказывал о своих творческих успехах. Жаловался на цензуру, которая запретила его лучшую песню: «Я пить желаю губ твоих нектар…»
Галину Тимофеевну он развязно называл – «мамуля». Шутки у него были весьма сомнительные. Например, он говорил Марусиному папе:
– Дядя Федя, ты со мною не шути! Ведь если разобраться, ты – никто. А я, между прочим, зять самого Татаровича!..
Выпив коньяка с шампанским и оставив пачку мятых денег, Разудалов убегал. Бремя отцовства его не тяготило. Целуя сына, он приговаривал:
– Надеюсь, ты вырастешь человеком большой души…
Временами Маруся испытывала полное отчаяние. Угрожала Разудалову самоубийством. Именно тогда в его репертуаре появился шлягер:
Тут как в сказке появился Цехновицер. Он дал Марусе почитать «Архипелаг ГУЛАГ» и настоятельно советовал ей эмигрировать. Он говорил:
– Поженимся фиктивно и уедем в качестве евреев.
– Куда? – спрашивала Маруся.
– Я, например, в Израиль. Ты – в Америку. Или во Францию…
Маруся вздыхала:
– Зачем мне Франция, когда есть папа…
И все-таки Муся стала задумываться об эмиграции. Во-первых, это было модно. Почти у каждого мыслящего человека хранился израильский вызов.
То и дело уезжали знакомые деятели культуры. Уехал скульптор Неизвестный, чтобы осуществить в Америке грандиозный проект «Древо жизни». Уехал Савка Крамаров, одержимый внезапно прорезавшимся религиозным чувством. Уехал гениальный Боря Сичкин, пытаясь избежать тюрьмы за левые концерты. Уехал диссидентствующий поэт Купершток, в одном из стихотворений гордо заявивший:
Уезжали писатели, художники, артисты, музыканты. Причем уезжали не только евреи. Уезжали русские, грузины, молдаване, латыши, доказавшие наличие в себе еврейской крови. Короче, проблема эмиграции широко обсуждалась в творческих кругах. И Маруся все чаще об этом задумывалась.
В эмиграции было что-то нереальное. Что-то, напоминающее идею загробной жизни. То есть можно было попытаться начать все сначала. Избавиться от бремени прошлого.
Творческая жизнь у Маруси не складывалась. Замуж она, по существу, так и не вышла. Многочисленные друзья вызывали у нее зависть или презрение.
У родителей Муся чувствовала себя как в доме престарелых. То есть жила на всем готовом без какой-либо реальной перспективы. Сон, телевизор, дефицитные продукты из распределителя. И женихи – подчиненные Федора Макаровича, которые в основном старались нравиться ему.
Маруся чувствовала: еще три года – и все потеряно навсегда…
Цехновицер так настойчиво говорил о фиктивном, именно фиктивном браке, что Маруся сказала ему:
– Раньше ты любил меня как женщину.
Цехновицер ответил:
– Сейчас я воспринимаю тебя как человека.
Маруся не знала – огорчаться ей или радоваться. И все-таки огорчилась.
Видно, так устроены женщины – не любят они терять поклонников. Даже таких, как Цехновицер…