Сергей Дмитриев – Луначарский. Дела и годы наркома просвещения (страница 6)
В защиту Луначарского следует сказать, что не только молодость и красота Натальи привлекли его внимание, но и ее «духовный облик». Актриса и режиссер В.П. Строева спросила как-то Луначарского, почему ему понравилась Наталья, тот ответил: «Разве вы не знаете: она же знает всего Шекспира наизусть». Нарком говорил В.Я. Брюсову, что его жена знает «не все, но очень многие» его стихотворения. Наталья и сама пробовала писать стихи и даже показывала их Брюсову, но перестала их писать, по ее словам, после критики Луначарского, заявившего, что она подражает Ахматовой и пишет «сугубо женскую лирику»[6]. Пройдет время и в театрах страны будут ставится переведенные Натальей Александровной пьесы французских и немецких драматургов, в том числе Герхарда Гауптмана. В архиве РГАЛИ хранятся до сих пор еще не опубликованные и не исследованные другие произведения и переводы Н.А. Розенель.
Н.А. Розенель-Луначарская.
1920-е гг.
Н.А. Розенель-Луначарская на сцене
По воспоминаниям А. Менакера, «Розенель не блистала талантом, зато пленяла умом, воспитанностью и утонченностью. Она была образцом женской красоты 20-х годов. Один немецкий журнал назвал ее «самой красивой женщиной России». У нее были удивительно правильные черты лица, с легкой горбинкой нос (семейство Сац – никуда не денешься) и крошечная мушка на щеке. И русалочьи зеленые глаза… Вокруг Луначарского и его молодой жены ходило множество слухов, легенд… Гуляли подпольно и такие стихи:
Композитор С.С. Прокофьев в январе 1927 г., приехав в Россию, посетил семью Луначарских в Денежном переулке, где у них с 1924 г. была роскошная десятикомнатная квартира, ставшая своеобразным культурным салоном: «Навстречу появился Луначарский, как всегда очень любезный, несколько обрюзгший по сравнению с 1918 г. За небольшим столом сидело человек пятнадцать. Некоторые поднялись мне навстречу, но чтение стихов не было еще окончено, и Луначарский, жестом наведя тишину и предложив мне сесть, попросил поэта продолжать. Фамилия поэта была Уткин, и читал он еще довольно долго… Меня знакомят со всеми, среда которых несколько полузабытых лиц из артистического мира дореволюционного времени. Жена Луначарского, или, вернее, одна из последних жен, – красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль. Она артистка и фамилия ее – Розанель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментам. Больше всех говорит сам Луначарский, который не дает открыть рта своему собеседнику»[8].
А вот воспоминания жены Луначарского о том, как осенью 1924 г. Маяковский читал в Денежном переулке поэму «Владимир Ильич Ленин»: «Вскоре из передней до нас донеслись оживленные голоса, среди них выделялся знакомый, неповторимый голос Маяковского. Кроме Л.Ю. и О.М. Брик с ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек. Народу было значительно больше, чем я рассчитывала. Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебраться в большую комнату, принести стулья из столовой, переставить лампу и т. д. Все уселись тесным кружком… Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича»[9].
Любопытно, что Луначарского связывало с Маяковским, по словам Н.А. Розенель, «их общее увлечение бильярдом. Это было тем более парадоксально, что Маяковский играл отлично, а Анатолий Васильевич весьма неважно и почти всегда проигрывал, но гордо отказывался от «форы». Мне казалось, что весь спортивный интерес их игры заключается в том, на котором именно шаре Анатолий Васильевич сдаст партию. Если Анатолий Васильевич и Владимир Владимирович встречались в помещении, где поблизости был бильярд – пиши пропало! – их как магнитом тянуло в бильярдный зал…
А.В. Луначарский и Н.А. Розенель. Берлин. 1930 г.
Когда мы жили в верхнем этаже музея-усадьбы Остафьево, к Анатолию Васильевичу иногда приезжал И. Уткин. Луначарский отправлялся с ним на первый этаж, где помещался музей, и часами играл на старинном маленьком бильярде, на котором, по преданию, гостя у Вяземских – бывших владельцев Остафьева, – играл Пушкин. Тщетно я уговаривала их пойти погулять, поиграть в крокет, городки…
– Пойми, ведь Пушкин, сам Пушкин играл здесь, – убеждал меня Анатолий Васильевич»[10].
Отметим, что семья Луначарских несколько лет проживала летом на втором этаже музея-усадьбы Остафьево, которая принадлежала князьям Вяземским и только в 1915 г. перешла к новому владельцу, графу П.С. Шереметеву, который оставался там при советской власти в качестве хранителя музея и с которым Луначарский наладил прекрасные отношения. Жена Луначарского, увлекавшаяся, как и он, пушкинской эпохой, вспоминала, что «второй этаж, кроме трех музейных комнат, занимала наша семья, и, хотя эти жилые комнаты не имели музейного значения, они все же были строго выдержаны в стиле первой половины прошлого века. Единственное новшество там – телефон и электричество. Анатолий Васильевич потребовал от домашних, чтоб не переставляли мебели и не вбивали в стены ни одного гвоздика»[11].
Луначарскому вообще несвойственно было отдыхать в обычном понимании этого слова. Сохранилась его заметка, предназначенная для журнала «Огонек» «Как я отдыхаю». И она начиналась словами: «Строго говоря, я вовсе никогда не отдыхаю. Даже в праздничные дни у меня чрезвычайно редко выпадает что-нибудь похожее на то, что обыкновенно называется отдыхом, о будних же днях вовсе не приходится говорить». Комментируя эту цитату, литературовед Н.А. Трифонов писал: «И недаром жизнь этого человека сравнивали со свечой, зажженной с двух концов»[12].
Дом в Денежном переулке, 9а, в Москве с памятной доской, где А.В. Луначарский проживал с семьей в 1924–1933 гг. в квартире на 5-м этаже. Фото автора
А.В. Луначарский с супругой Н.А. Розенель и друзьями. 1930-е гг.
Гостиная комната квартиры А.В. Луначарского в Денежном переулке, которая стала культурным салоном в 1920-х гг.
Яркая и броская пара Луначарского и Розенель вызывала много зависти, слухов и кривотолков. Доходило даже до поэтической дуэли. В архиве А.И. Рыкова сохранились две эпиграммы. Первая из них принадлежит Демьяну Бедному, который, пользуясь своим авторитетом у вождей партии и своей близости к ним (напомним, что поэт долгое время жил в Кремле), имел привычку задевать своими стихами даже наркомов и ответственных чиновников, что не раз ощущал на себе и Луначарский. А вторая – самому наркому, вспомнившему, что и он является поэтом:
«Эпиграммы Демьяна и Анатолия:
I
Ответ на эпиграмму:
II
Эти эпиграммы были написаны еще 25 марта 1927 г., в день премьеры спектакля «Бархат и лохмотья», в котором играла жена наркома, когда Луначарский и Д. Бедный вместе с другими гостями отмечали в ресторане премьеру. Самое обидное, что вроде бы «дружественная эпиграмма» Бедного была в итоге, как намек на «грехи» наркома, опубликована не где-нибудь, а в «Правде». В следующий раз Демьян Бедный больно задел семью Луначарских, используя значение слова «розенель» как «герань», тогдашний символ мещанства:
Ясно, что Д. Бедный с его страстью к разрушению и критиканству всего, что его окружало, перегибал в критике наркома и его жены палку.
Находясь в последние годы жизни часто в дипломатических командировках, Луначарский скучал по своей семье и жене, которая, без сомнения, стала занимать в последние годы его жизни все более важное место, поддерживая своего мужа и продолжая свою успешную театральную карьеру, в том числе гастролируя по стране. «Я становлюсь адски деловой женщиной, – писала она своей подруге в это время, вернувшись из Ленинграда с заключенным там важным контрактом. – Играю в Малом, смотрю чужие спектакли, мои встречают чудно зрители в Малом…»[15]
О том, какие добрые и нежные отношения были тогда между супругами, может свидетельствовать сохранившееся в архиве Луначарского письмо к нему жены от 30 января 1932 г. в Женеву с обращением «Дорогой мой, Толишенька!» и сообщением, что у нее «снова начались боли в ногах и руках» из-за погоды: «Я рада, что ты себя хорошо чувствуешь и что в Женеве сейчас так красиво… Я горжусь моей работой как никогда. Я сейчас нахожусь в один из переломных моментов моей актерской работы. Либо пан – либо пропал. Дома у нас все благополучно. Живем дружно… Мой хороший, мой родной. Будь здоров. Пиши мне. Не забывай. Твоя Наташа». «Дорогой мой, золотой, родной мальчонка, целую тебя крепко, крепко, нежно, нежно, как люблю тебя. Я все время с тобою, люблю тебя до безумия и жду» – так могла писать мужу только любящая жена, и, конечно, история отношений Луначарского и его жены Н.А. Розенель еще ждет своего непредвзятого исследователя[16].