Сергей Диковинный – Сквозь время. Эхо и мрамор. Древняя Греция (страница 1)

Сергей Диковинный

Сквозь время. Эхо и мрамор. Древняя Греция

Глава 17. Лабиринт

На этот раз он оказался на берегу.

Не на реке. На море.

Он понял это сразу — по воздуху. Воздух был солёный. Не такой, как у реки: речная вода пахнет илом, тиной, рыбой. Этот запах был другой — чистый, резкий, живой. Он щипал в носу и оставался на губах, если их облизнуть.

Витька стоял на тёплом камне, у самой кромки воды. Впереди — море. Оно было не такое, как на картинках в его учебнике. Не синее. Не ровное. Оно было бесконечноеи в то же время совсем близкое. Волны шли одна за другой, ровно, спокойно, и у берега превращались в тонкую белую полосу. За полосой снова была вода. За водой — вода. И где-то очень далеко, у самого горизонта, вода сливалась с небом, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое.

Он стоял и смотрел долго.

Потом оглянулся.

За ним, вверх по склону, был холм. А на холме — дворец.

Не пирамида. Не стена. Не храм с колоннами. Что-то другое. Широкое, приземистое, растёкшееся по склону в разные стороны. Оно было сложено из светло-жёлтого камня, и на этом камне играли красные и синие полосы — то ли краска, то ли свет. Витька прищурился и понял: краска. Настоящая. Дворец был раскрашен. Красным, синим, жёлтым. Как будто кто-то очень давно взял и разрисовал всю стену целиком — сверху донизу. Никогда раньше он не видел, чтобы дома так яркокрасили.

Он пошёл наверх.

Чем ближе он подходил, тем больше становилось непонятно.

Дворец был не один. Он был много. Один зал примыкал к другому, другой — к третьему, третий поворачивал куда-то вбок и выводил во двор. Двор был просторный, мощеный, с низкой террасой, увитой виноградом. За двором — снова залы. За залами — коридоры. Коридоры уходили вглубь и не кончались.

Витька вошёл.

Внутри было прохладно. Камень держал свежесть. Свет шёл не из окон — окон почти не было. Свет шёл сверху, через узкие проёмы в потолке, и ложился на пол ровными полосами. Полосы были косые— день уже клонился к вечеру. В этих полосах виднелась пыль, медленно плавающая в воздухе.

Стены были расписаны.

Витька остановился.

На стенах — в залах, в коридорах, везде — шли фрески. Люди. Женщины с высокими причёсками, в длинных платьях с оборками. Мужчины в коротких туниках. Юноши и девушки. Все — тонкие, гибкие, лёгкие. Все — в движении. У одного в руке — кубок. У другой — цветок. У третьей — змея, обвившаяся вокруг руки.

И — быки.

Быков было много. Быки стояли на стенах, шли по стенам, прыгали через стену. Целые сцены: юноша, перепрыгивающий через быка. Хватается за рога — и кувыркается, летит над спиной. Не для смерти. Не как на арене. Как будто это танец.

Витька смотрел и не понимал: что это?Игра? Опасная игра? Или что-то, что здесь считалось главным?

Он вспомнил, что где-то уже видел быка. Только не помнил где. Бык был важен. Это было видно по всему: по фрескам, по чашам, по каменным рогам, стоявшим прямо в зале — огромным, обточенным, отполированным. Эти рога были не на быке. Они были сами по себе. Как знак.

Он пошёл дальше.

Коридоры запутывались.

Витька не сразу заметил, но потом понял: он уже здесь был. Вот этот угол. Вот эта фреска — синяя полоса и птица. Он видел её раньше. Или это другая? Вторая такая же? Он свернул вправо — и вышел в зал, который узнал. Потом свернул влево — и попал в такой же зал, но не тот.

Он не терялся, но и не находил выхода.

Дворец был живой какой-то запутанностью. Он не пугал. Просто не отпускал. Один поворот вёл в другой. Один зал открывался в другой. И везде — фрески, везде — свет через потолок, везде — прохлада и пыль в полосе солнца.

Витька остановился и прислушался.

Где-то далеко, за несколькими стенами, слышались голоса. Он пошёл на них и через несколько поворотов вышел в большой зал.

В зале сидели люди.

Не туристы. Не зрители. Свои. Женщины в длинных платьях с оборками, мужчины в коротких туниках, юноши, девушки. Они сидели по кругу на низких каменных скамьях. На коленях у кого-то — глиняные чаши. На полу, в центре, стоял небольшой очаг, и в нём горел ровный, тихий огонь.

Один старик — с длинными седыми волосами, перехваченными лентой, — говорил.

Витька не понимал слов. Но слышал ритм. Старик говорил размеренно. Не спорил. Не доказывал. Рассказывал. И все слушали. Никто не перебивал. Никто не отвлекался. Даже дети — а их было несколько, они сидели рядом с матерями, — слушали внимательно.

Витька присел у стены. Не в круг. Просто рядом. Слушать.

Старик говорил долго. Иногда он делал паузу и обводил всех глазами — медленно, по кругу. Потом продолжал. В его голосе появлялось что-то, чего Витька не мог назвать. Это не была радость. Это не была печаль. Это было что-то между. Как будто он рассказывал не о том, что было, а о том, что до сих пор живёт в нём самом.

И вот — старик сказал что-то такое, от чего все замерли.

Витька не знал слов. Но по тому, как изменились лица, он понял: сейчас будет важное.

И старик сказал слово.

Он произнёс его тихо, но отчётливо. Одно слово. И в этом слове было столько, что воздух в зале сжался.

Мальчик рядом с Витькой — лет восьми, в короткой тунике, с непослушной чёлкой — наклонился к нему и прошептал:

— Минотавр.

Витька вздрогнул.

Мальчик сказал это на своём языке. Но Витька услышал знакомое. Он уже знал это слово. Откуда-то. Из книжки? Из мультфильма? Из чего-то ещё, давнего, забытого.

Старик продолжал. Теперь он говорил медленнее. И Витька вдруг стал понимать— не слова, а смысл. Как будто старик говорил не на языке, а образами, которые ложились прямо в грудь.

Он рассказывал про царя— какого-то давнего, сильного. Про жену царя— которая родила не то, что надо. Про чудовище— с телом человека и головой быка. Про то, что чудовище нельзя было убить просто так— потому что оно было царской крови. Про дворец, в котором для него выстроилиособые ходы. Так, чтобы он не мог выйти, но мог жить. Так, чтобы никто не мог его найти, кроме тех, кто шёл на смерть.

Старик рассказал, как приводили людей. Юношей и девушек. Из другой земли. Как их запускалив запутанные переходы. Как они блуждали. Как чудовище их находило. И только один — герой— смог дойти до самого центра. С клубком ниток, который ему дала девушка. Разматывая нить за собой. Шаг за шагом. В самое сердце.

Старик замолчал.

Витька сидел, не двигаясь.

Он понял.

Не словами. Целиком. Как будто кто-то взял и развернул перед ним всю картинусразу.

Он вспомнил, где был. В Этомдворце. В том самом. Он прошёл этикоридоры. Он видел этистены. Он стоял у этихрогов. И он — только что — блуждал. И вот он — в центре. У огня. Там, где — по легенде — жило чудовище.

Витька поднял глаза. Оглядел зал заново.

Он искал Минотавра. Искал рога, копыта, чудовище, тень за колонной.

И не нашёл.

Ничего. Просто люди. Просто огонь. Просто старик. Просто мальчик рядом. Просто дворец, который запутанный, большой, тёмныйв одних местах и светлыйв других. Просто залы, которые примыкаютдруг к другу. Просто дом. Царский. Богатый. Сложный.

Витька снова посмотрел на фрески — на быков, на юношей, на кувырки, на рога. И он понял ещё одну вещь.

Быкздесь был священным. И юноши с быками — это было не про смерть. Это было про переход. Про взросление. Про то, как мальчик становится воиномили мужем. И если кто-то умиралво время такого перехода — это запоминалось. Это становилось легендой.

А дворец— был лабиринтом. Не потому, что специально для чудовища построили. А потому, что так строили. Длинно, запутанно, с поворотами. И кто-то, придя сюда впервые, наверное, терялся. И думал: «Здесь живёт чудовище. Потому что без чудовища такое место быть не может».

Витька понял: Минотавра нет.

Есть дворец. Есть быки. Есть обряд, в котором мальчик идёт через сложное — и выходит другим. Есть память. Есть страх, который был у чужих, когда они подходили к этому дворцу впервые. Есть люди, которых привели сюда — и которые, возможно, не вышли.

Есть всё это. И из всего этого люди соткали легенду.

Он посмотрел на мальчика рядом. Тот больше не смотрел на старика. Он смотрел на Витьку. И улыбался — открыто, просто, как улыбаются, когда видят своего.

Витька улыбнулся в ответ.

Когда рассказ кончился, люди не разошлись сразу. Они посидели ещё. Кто-то подбросил в огонь веток. Кто-то налил из кувшина в чаши. Потом начали вставать. Разговаривать. Тихо.