Сергей Диковинный – ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ (страница 1)

ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

Глава 1. Утро в отделе, которого нет

Кабинет номер семь находился на третьем этаже здания тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года постройки, и здание это давно махнуло рукой на себя.

Лепнина на потолке осыпалась ещё при Брежневе, но оставшиеся её фрагменты держались с упорством, достойным лучшего применения. Паркет скрипел в трёх местах — у двери, у окна и ровно посередине комнаты, — и каждый скрип имел свой характер: дверной был жалобным, оконный — укоризненным, а срединный — просто хамским. Лампочка под потолком мигала с той периодичностью, которая намекала: её собираются заменить. Заменить её собирались лет восемь.

Вообще-то, официально кабинет номер семь назывался Следственным отделом номер семь УМВД по городу Тихогорску. Неофициально — «Тихим ужасом». И если бы вы спросили у любого сотрудника управления, что это за отдел, вам бы ответили уклончиво. Если бы вы спросили у самих сотрудников — они бы ответили честно, но про себя. Вслух они предпочитали молчать. Молчание в этом отделе вообще считалось формой служебной вежливости.

Утро начиналось как обычно.

Старший лейтенант Дроздов сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и листал телефон с выражением человека, который нашёл что-то важное и не собирается этим делиться. Начальник следственной группы майор Орлов стоял у окна и гладил рубашку. Не утюгом — рукой. Просто проводил ладонью по складкам, будто верил, что если гладить достаточно долго, мир тоже начнёт выглядеть опрятнее. Следователь Синичкина вбежала в кабинет, как всегда, с опозданием на четыре минуты, и, как всегда, с разваливающимся пучком. Капитан Муромцев лежал на диване, но это было не ленью, а позицией. Криминалист Кулибин сидел за своим столом и паял. Он всегда паял. Даже когда ничего не надо было паять, он что-то паял — просто чтобы паять.

— Тимофей опять ест вещдок, — сказал Дроздов, не отрываясь от телефона.

— Это не вещдок, — отозвалась Синичкина, поправляя пучок и разваливая его ещё сильнее. — Это я вчера купила ему паштет. Я подписала, чтобы никто не съел.

— Кто ж знал, — медленно сказал Муромцев с дивана. — Он читать умеет.

— Он не умеет читать, — сказал Кулибин, не поднимая глаз от паяльника. — Он умеет различать. Это хуже.

Кот Тимофей сидел на подоконнике, рядом с Дроздовым, и доедал что-то из пластикового контейнера, на котором действительно было написано «ВЕЩДОК 4. НЕ ТРОГАТЬ». Тимофей был серый, с большой мордой британца и выражением лица, которое лучше всего описывалось словами «я тут уже давно, а вы — нет». Откуда он взялся в отделе, никто не помнил. Все были уверены, что он был всегда. В документах он числился как «имущество отдела, инвентарный номер 47», но на самом деле никакими документами его существование не подтверждалось. Более того, если бы кто-то попробовал его выселить, отдел бы восстал. Даже Орлов, который не позволял себе эмоций, однажды сказал про Тимофея: «Он не мешает». Для Орлова это была высшая форма признания.

Тимофей доел паштет, поставил лапу на край контейнера и посмотрел на всех по очереди. Долго. Внимательно. Как будто проверял, все ли на месте. Все были на месте. Тимофей лёг.

Всем стало неловко.

Дверь открылась. На пороге стоял майор Орлов — тот самый, который только что гладил рубашку у окна. То есть, если быть точным, в кабинет вошёл Орлов, а у окна стоял Орлов. Это было невозможно, но это было так, и все понимали: значит, Орлов стоит у окна и одновременно входит. Он действительно умел присутствовать в двух местах сразу, когда считал, что этого требует служба. Служба требовала почти всегда.

Орлов посмотрел на кабинет. Осыпающаяся лепнина. Мигающая лампочка. Паяльник. Диван. Пучок. Телефон. Кот. Он ничего не сказал. Он достал блокнот.

— Докладываю обстановку, — сказал он ровно. — Тихо.

— ОРЛОВ!!! — загремело из коридора.

Орлов, не меняясь в лице, убрал блокнот.

— Началось, — сказал он.

Дверь распахнулась так, что лепнина на потолке нервно вздрогнула и решила подождать с очередным обвалом. На пороге стоял полковник Громобоев — грузный, седой, с ёжиком на голове и влажным лбом. Форма на нём сидела так, как будто её кроили для человека чуть меньшего, но потом этот человек внезапно вырос в плечах. Громобоев оглядел кабинет. Все встали. Даже Тимофей — а Тимофей просто потянулся, но всем показалось, что он встал, и это было правильное впечатление.

— Доклад, — отрубил Громобоев.

— Тихо, товарищ полковник, — сказал Орлов.

— Тихо у меня в сейфе, — сказал Громобоев. — А у вас — кладбище. Что слышно?

— Пока ничего. Затишье.

Громобоев помолчал. Он не любил затишье. Затишье его оскорбляло.

— Не бывает затишья, — сказал он наконец. — Бывает недоработка.

Он шагнул к столу и положил на него лист бумаги. Обычный, серый, с двумя дырками от степлера. Все посмотрели на лист. Лист был невзрачный, но в этом отделе невзрачные листы были самой опасной разновидностью документов.

— Заявление, — сказал Громобоев. — Гражданин Петрович. Улица Гагарина, дом восемь. Пропадают вещи. Мелкие. Носки. Ложки. Монеты. Утверждает: в подъезде завёлся домовой.

— Домовой, — повторил Орлов.

— Домовой, — подтвердил Громобоев.

— Товарищ полковник, — сказал Орлов, тщательно подбирая слова. — Это пенсионер.

— Что пенсионер?

— У него возраст.

— А у вас, Орлов, — отдел по делам особой сложности. Или вы думаете, я его так назвал для красоты?

Орлов молчал. Он умел молчать так, что это было слышно. Молчание у него получалось точным, аккуратным, выглаженным — как рубашка.

Громобоев посмотрел на него. Потом на остальных. На Дроздова, который убрал телефон, но не выключил экран. На Муромцева, который встал с дивана и теперь стоял как гора, не выражая ничего. На Кулибина, который так и не оторвался от паяльника, потому что уважал начальство, но ещё больше уважал процесс. На Синичкину, которая записывала — непонятно что, но записывала.

И на Тимофея.

Тимофей смотрел на Громобоева. Громобоев смотрел на Тимофея.

Это длилось секунды три.

— Орлов, — сказал Громобоев тише, чем обычно. — Домовой — не домовой. Вор — вор. Разберитесь.

Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Лепнина на потолке вздохнула и уронила небольшую, но выразительную крошку на плечо Муромцеву. Муромцев не заметил. Или сделал вид.

Синичкина перестала писать.

— Домовой?! — сказала она с азартом, который в этом отделе считался нормальным, а в любом другом — диагнозом. — Я поеду к Петровичу!

Дроздов поднял голову:

— А я в чате у домовых спрошу.

Муромцев медленно повернулся к нему:

— У домовых есть чат?

— Есть. — Дроздов посмотрел на него как на отсталого. — Тише. Я там на модерации.

— На модерации, — повторил Муромцев.

— Ну а что? — Дроздов пожал плечами. — Кто-то же должен следить за порядком.

Кулибин наконец оторвался от паяльника.

— Я с собой возьму прибор.

— Какой прибор? — спросил Орлов, не оборачиваясь.

— Определитель нечисти.

— Какой?

— Определитель нечисти, — повторил Кулибин терпеливо. — Собрал из чайника.

— Из чайника, — сказал Орлов.

— И трёх гвоздей. Он работает.

— Он чайник, — сказал Муромцев.

— Он определитель, — сказал Кулибин. — Чайник был донором.

Орлов закрыл глаза. Он делал так нечасто — только в те минуты, когда понимал, что мир невозможно привести в порядок, а работать всё равно надо. Он открыл глаза.

Тимофей уже стоял у двери. Он сидел на полу, вытянув передние лапы, и смотрел на всех с выражением дежурного вахтёра, который знает, кто опоздал, а кто нет.

— Он с нами хочет, — сказала Синичкина.