Сергей Демьянов – Такая работа (страница 56)

— Молнию расстегнуть? — спросил Селиверстов.

— Не надо, — отказался я. — Может быть, в этот раз у меня все нормально получится.

Мне не хотелось смотреть на нее еще раз. Я бы, если честно, с удовольствием обошелся совсем без трупа, но не знал как. Призрак не придет к тебе только потому, что ты его позовешь. Даже живые люди не всегда это делают.

Я достал из сумки балахон и с трудом напялил на себя. Такие вещи поверх куртки обычно не носят, но сейчас нужно было соблюсти все дурацкие детали ритуала. Точность в мелочах очень важна, когда ты пытаешься делать то, что не слишком хорошо умеешь.

— Может быть? — нервно уточнил Олег, почему-то оглядываясь. — То есть ты не уверен?

— Вряд ли можно в чем-то быть уверенным, когда имеешь дело с тем, кто уже умер, — сказал я. — Это может казаться простым. Что-то вроде того, что ты совершаешь набор ритуальных действий — и получаешь результат. Но так не бывает. Я попробую отыскать и затащить в круг призрак этой девушки. Не душу даже, потому что душа уже ушла. Это, как ты понимаешь, совсем не то же самое, что позвонить по телефону.

Я не знал, как объяснить ему это, не закапываясь в метафизику. Некоторые вещи не получается объяснить в двух словах.

— А почему нельзя притащить сюда ее… — Олег усмехнулся, — душу?

Я видел, что это ему поперек горла встало.

У тех, кто питается человеческой кровью и за счет этого живет практически вечно, не старея, не должно быть бессмертной души. Иначе совсем как-то несправедливо получается. Но я вряд ли смог бы ему сейчас доказать, что справедливость к продолжительности жизни вообще не имеет никакого отношения.

— Потому что для нее уже началась другая история, — ответил я. — Может, наша мертвая подружка вообще сейчас где-нибудь на островах Кука, ловит рыбу и смотрит на океан, чтобы узнать, не приближается ли шторм.

— Ты хочешь сказать, что вампиры точно так же, как люди, после смерти уходят в новую счастливую жизнь? — недоверчиво спросил он. — Мы говорим об одних и тех же тварях? Клыкастые монстры? Да? Нет?

— Да, — сказал я. — Не то чтобы я действительно хотел бы об этом с тобой поговорить, но в реальности дела обстоят именно так.

Секунду или две он смотрел на меня, но так и не решился спросить, почему и кто это устроил таким образом.

И хорошо.

Потому что я все равно не знал, что ему ответить. Мне это тоже казалось не совсем справедливым, но меня никто не спрашивал о том, как должен быть правильно устроен мир. Вместо этого я краской из баллончика начертил вокруг каталки почти безупречный круг, достал нож и первую лягушку.

Прости, милая, но без этого никак не получится.

Олег принялся выбивать сигарету из пачки. У него тряслись руки.

— Перекур будет потом, — сказал я. — Если ты тут дымить будешь, я не смогу сосредоточиться и почти наверняка где-нибудь облажаюсь. Так что положи пачку и встань рядом с кругом.

Лягушка дергалась у меня в руках, пытаясь удрать. Я ее понимал. Олег молча сделал то, что я велел. С ним удобно работать. По крайней мере, он всегда способен понять, что уже перестал быть начальником.

— Я призываю тебя, Катарина, — сказал я. — Холодной землей и живой кровью я зову тебя — вернись.

Многие считают, что все заклинания необходимо произносить на латыни. Вот только сегодня редкий мертвый ее понимает. Эта практика отлично работала, когда на этом языке была написана куча книг и всякий образованный человек мог их прочитать, но сейчас с ее помощью можно обратиться разве что к тому, кто в прошлой жизни был итальянцем.

Или медиком.

— Здесь, где твоя жизнь была отнята, я возвращаю ее тебе, — закончил я.

Медлить дальше было нельзя. Я вздохнул и разрубил лягушку напополам. Нормальные практикующие маги обычно пользуются для этой цели цыплятами, кошками или, в крайнем случае, белыми мышами из зоомагазина. Разумеется, я понимаю, что всякая жизнь — это ценность, вне зависимости от того, как выглядит ее носитель, но не жалеть лягушек мне всегда было проще, чем цыплят. Подошел бы и голубь, но тратить утро на то, чтобы поймать противную блохастую птицу, я сегодня позволить себе не мог. Рыба в этот раз не годилась. Нужно было что-то покрупнее гуппи, а карпа я бы просто не довез сюда живым.

Кровь капнула на снег. Я швырнул обе половинки мертвой лягушки на мешок. Одна из них соскользнула и упала под каталку. Ничего, не страшно.

Это та часть моего дара, которая мне никогда не нравилась. Чтобы вернуть чью-то жизнь, пусть даже на время, нужно отнять чью-нибудь еще. Утешало меня только то, что с чем угодно так бывает: художнику приходится продавать картины, рекламщику — составлять отчеты, программисту — перелопачивать тонны чужого дерьмового кода, чтобы найти ошибку. Ты не можешь отрезать себе тот кусочек работы, который тебя устраивает — и выбросить все остальное. Почти никогда.

— Теперь дай мне руку, — велел я. — И, ради всего святого, не спрашивай зачем.

— Я вообще могу молчать, — обиженно отозвался Селиверстов, но руку протянул.

— Это хорошо, — заметил я. — Молчи.

Был день, а днем такие вещи редко делают, хотя никаких серьезных причин этому нет. Ну кроме того, как они выглядят. В темноте все можно списать на обман зрения, на игру теней в лунном свете. На что-нибудь нормальное.

Круг, очерченный мной, медленно заполнялся полупрозрачными силуэтами. Сквозь них было видно каталку и черный мешок на ней, но картинка дрожала и дергалась. Так бывает, когда смотришь на что-то через завесу перегретого воздуха. Только это не воздух был.

У воздуха не бывает раскрытых ртов и тонких длинных рук.

Я услышал щелчок. Олег что, стрелять собрался? Вот дерьмо!

— Убери пистолет, — сказал я. — Он тут не поможет.

— Все эти штуки, которые там возятся… — У него голос дрожал, как у девчонки, вдруг разглядевшей пиявок в озере, но винить его в этом я не мог. — Эти привидения… Их видим только мы?

— Надеюсь, — отозвался я. — Я сказал тебе, чтобы ты позаботился о том, чтобы тут никого не было. Не смотри на них. Смотри под ноги.

— Что? Почему?

Ей-богу, я готов был ему уже по башке дать, чтобы он заткнулся. Такое ощущение было, что мы на экскурсии. Вот только мне никак нельзя было на него злиться. Зло притягивает зло. А я бы как-нибудь без этого обошелся.

Тени чуяли нас. Столпившись у края круга, они перетекали друг в друга, слепо шарили бесплотными руками по воздуху и постанывали.

В любой полосе прибоя всегда полно мусора. На границе между жизнью и не-жизнью все то же самое, только мусор там собирается довольно опасный. Семечко пальмы или гнилой кокос обычно не пытаются вас убить и сожрать.

— Не дай им понять, что ты их видишь, — как можно спокойнее уточнил я. — Иначе они еще долго от тебя не отвяжутся. Это мары.

— Что? — не понял Олег.

— Неприкаянные души, — ответил я. Это была не совсем правда, но для него она вполне годилась. У меня не было времени читать ему лекцию о специфических различиях между человеком, еще не успевшим покинуть место своей смерти, и банальным посмертным отпечатком.

— Они хотят напасть на нас? — спросил он.

— Хотят, — согласился я. — Но не нападут. В этот раз, по крайней мере.

Хорошо, что Олег мне доверял. Не то чтобы он успокоился и перестал дергаться, но сразу стало получше. Танец теней внутри круга все замедлялся и замедлялся, пока призрачные силуэты не замерли совсем.

— Брысь отсюда, — сказал я.

Нельзя бояться, когда тебе приходится встать на пороге мира мертвых. И в общем-то неважно, умираешь ты или просто в гости зашел.

Воздух дрогнул. В лицо сыпануло не пойми чем — то ли снегом мелким, то ли пылью. А когда я проморгался, никого лишнего на нашей спиритической площадке уже не было. Вот и отлично. Пока мары тут вертелись, у меня ни черта бы не получилось.

У современной цивилизации есть много плюсов.

Интернет.

Электричество.

Возможность посидеть в теплом сортире.

Но есть кое-какие довольно гадкие побочные эффекты, связанные с привычкой знать, как устроен мир. Мы слишком привыкли к наличию неопровержимых доказательств. Но на свете есть множество вещей, к которым очень трудно присобачить фиксирующую технику. Одна из них — смерть.

Детям нередко кажется, что, умирая, близкий человек бросает их. Он уходит, потому что отчего-то перестал любить своих детей и внуков. Не то чтобы они были совсем уж неправы, но они путают причину со следствием.

Все наоборот.

Когда человек умирает, он утрачивает свои привязанности.

Это не плохо и не хорошо — это факт. Почему-то никого не удивляет, что дети, бывшие в ясельной группе детского сада лучшими друзьями, порой даже не могут узнать друг друга, став взрослыми. Просто с течением времени многое становится совершенно не важным: и кубик, которым трехлетний Стасик рассадил тебе бровь, и та игрушка, которую ты подарил Леночке, чтобы она не плакала.

Смерть ничем принципиально не отличается от процесса превращения детки во взрослого человека. Только времени это занимает обычно куда меньше.

Это я к тому говорю, что она не является чем-то неправильным или неестественным.

Но это не отменяет того факта, что большинство современных людей умирает в страхе. У них нет доказательств, что после смерти с ними все будет хорошо. Вот из этого страха и рождаются мары.

Ладонь Олега в моей руке была мокрой. Он пялился себе под ноги так внимательно, точно от этого зависела его жизнь. Солнышко вышло из-за туч, и снег вокруг нас искрился. Благодать, да и только. Я вытащил еще одну лягушку, уже начавшую терять подвижность. Вода в банке была уже совсем холодной.