Сергей Чувашов – У горизонта, где море целует небо (страница 4)

– Отец, – коротко бросил он. – Интересуется, когда я наконец вернусь и займусь «делом». У него уже есть для меня заказ. Портрет какого-то директора.

Он говорил спокойно, но в его голосе слышалось давно знакомое, глухое раздражение.

– А ты не хочешь? – спросила Анна, уже зная ответ.

– Хочу ли я писать бездушные портреты для кабинетов? Нет. Но мастерская – его. Краски, холсты – на его деньги. В Ангарске всё решают связи и долги. Особенно долги сыновей.

Он замолчал, сжав комок вощёной бумаги от чурчхелы в кулаке.

– Прости, не хотел портить день.

– Ты ничего не портил, – мягко сказала Анна. – Просто… ты никогда не рассказывал про дом. Про семью.

Богдан откинулся на спинку скамьи, глядя сквозь листву на клочки неба.

– Обычная история. Отец – известный в области художник-реалист. Пишет партийных деятелей, почётных граждан. Уважаемый человек. Мать – учительница музыки. Они ждали, что я пойду по стопам отца, но в «правильном» ключе. А я… я увидел импрессионистов в книге и заболел. Хотел ловить свет, а не черты лица. Для отца это был бунт, почти предательство. В Анапу он меня отпустил только потому, что это считалось престижным. А теперь… теперь срок моей «свободной практики» истёк. Пора возвращаться в строй.

Он говорил без жалости к себе, констатируя факты. И в этой спокойной констатации было больше боли, чем в любых криках.

– А ты что хочешь? – прошептала Анна. – По-настоящему.

– Я хочу свою мастерскую. Где пахнет скипидаром, маслом и… ладаном, – он слабо улыбнулся. – Хочу писать то, что вижу, а не то, что от меня ждут. Хочу, чтобы мои картины заставляли людей не кивать в знак уважения, а чувствовать. Как ты заставила чувствовать меня на том пирсе.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде была такая уязвимость, что Анне захотелось обнять его и никогда не отпускать.

– А ты? – перебил он свои мысли. – Что ждёт тебя в Междуреченске?

Анна вздохнула. Её история была зеркальной.

– Мама – бывшая балерина, теперь хореограф в ДК. Папа – инженер на шахте. Они развелись, когда я была маленькой. Мама вложила в меня всё. Она ждёт, что я стану примой, поеду в Москву, затмлю всех. А я… я люблю танец. Но не как соревнование. А как язык. Как способ сказать то, что словами не скажешь. Но в ансамбле… там нужно быть лучшей. Всегда. А я устала быть лучшей. Я хочу быть просто собой.

Они сидели, слушая, как их страхи, такие похожие и такие разные, встречались в воздухе между ними. Впервые за всю эту волшебную неделю будущее наступило на них не как возможность, а как грозная, неумолимая реальность. Оно дышало им в спину ледяным дыханием Сибири.

– Нам осталось два дня, – сказал Богдан, глядя на свои руки. – Потом поезда развезут нас в противоположные концы страны. На тысячу километров.

В его словах не было вопроса, но вопрос висел в воздухе: «И что теперь?»

Анна ничего не ответила. Вместо этого она взяла его руку в свои, разжала сжатые пальцы и прижала его ладонь к своей щеке. Закрыла глаза.

– Я не знаю, что будет, – сказала она тихо, её губы шевелились против его кожи. – Не знаю, как это может работать. Но я знаю, что эти семь дней стали для меня единственной по-настоящему моей жизнью. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу терять это. Тебя.

Богдан перевернул ладонь, чтобы прикоснуться к её лицу, провёл большим пальцем по скуле.

– Я тоже, – его голос сорвался. – Боюсь, что, как только мы сядем в поезда, всё это окажется сном. Прекрасным, ярким сном, который приснился двум сибирским детям у моря.

– Тогда… давай не будем прощаться, – сказала Анна, открывая глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась. – Давай просто… назначим следующую встречу. Конкретную. Время и место.

Идея была простой и гениальной. Она не отменяла реальность, но давала ей точку опоры.

– Через месяц, – быстро сказал Богдан, как будто боясь, что она передумает. – Первые выходные сентября. Я приеду в Новосибирск. Это почти на полпути. Или ты в Иркутск. Куда угодно.

– Новосибирск, – кивнула Анна. – Я найду способ. У меня там есть подруга.

Они стали строить планы с жадностью утопающих. Где встретятся, что посмотрят. Это был крошечный, хрупкий мостик, перекинутый через пропасть предстоящей разлуки, но он был. Он существовал.

Вечером они не пошли на набережную. Они купили еды и остались в домике, на крохотной веранде, залитой лунным светом. Говорили мало. Сидели рядом, прижавшись друг к другу плечами, слушая, как в саду стрекочут цикады. Их руки были сплетены, пальцы переплетены так крепко, будто пытались зафиксировать этот момент, сделать его вечным.

Когда Анна уснула, положив голову ему на плечо, Богдан сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Он смотрел на её лицо, освещённое луной, и думал, что теперь у него есть две самые главные картины в жизни. Одна – девушка на пороге, между светом и тенью. Другая – эта: девушка, доверчиво спящая на его плече, пока мир за окном готовится их разлучить. И он поклялся себе, что как художник сделает всё, чтобы вторая картина никогда не превратилась в воспоминание.

Глава 7. Последний причал

Их последние два дня в Анапе пропитались особым, горьковатым нектаром. Каждое мгновение – от утреннего кофе на веранде под трель неизвестной птицы до вечерних прогулок по уже знакомым, будто родным улочкам – стало бесценным и обречённым. Они ловили время, как бабочек сачком, зная, что скоро придётся выпустить их на волю.

В предпоследнее утро они встали затемно. Молча, в полусне, натянули кофты и вышли из домика. Город спал, окутанный предрассветной синевой и прохладой. Они шли, не держась за руки, но их шаги были абсолютно синхронны, будто отбивали один такт на сердце города. Цель у них была одна – увидеть последний совместный рассвет на море.

На пустынном пляже они сели на прохладный песок, обняв колени. Восток только-только начал разгораться бледным, перламутровым светом.

– Помнишь свой первый рассвет у моря? – спросил Богдан, его голос звучал хрипловато от утренней прохлады.

– Помню, – кивнула Анна, прижимаясь к нему плечом. – Три года назад. Я выбежала из общежития в одной ночнушке. Думала, умру от восторга. Плакала. Потому что не верила, что такое бывает. Теперь… теперь я плачу, потому что верю. И потому что это заканчивается.

Небо на востоке заиграло красками. Сначала нежно-розовым, потом огненным, абрикосовым. Богдан смотрел не на солнце, а на её лицо, освещённое этим рождающимся светом. Запоминал, как золотятся ресницы, как тень от носа ложится на щеку, как губы, приоткрытые от волнения, ловят первый луч.

– Я напишу этот рассвет, – сказал он тихо. – Но не таким, каким его вижу я. Таким, каким его видишь ты. Через призму твоего дыхания, твоего ожидания. Это будет наша картина.

Анна повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.

– А я станцую его для тебя. Когда-нибудь. В Новосибирске. На самой обычной квартире, при свете лампы. Я станцую тебе утро, которое не хотело заканчиваться.

Солнце, огромный огненный шар, выплыло из-за горизонта, залив мир ликующим, безжалостным золотом. Они замолчали, впитывая последнее анапское чудо. Знали, что больше такого не будет. Будет другое. Но этого – уже нет.

Последний день они решили прожить по маршруту самого первого – прошли по той же тропе на Высокий берег, снова сидели на том же пирсе. Но теперь всё было иным. Они не говорили о духах моря и новых красках. Они говорили о практическом: номерах поездов, времени прибытия, адресах в Новосибирске. Их романтический побег превращался в логистическую операцию по сохранению чуда.

Вечером, уже упаковав чемоданы, они устроили «прощальный ужин» на веранде. Купили местного вина, лаваша, сыра и оливок. Ели при свете гирлянды, которую хозяйка домика оставила вьющейся по перилам.

– Я купил тебе кое-что, – сказал Богдан, когда вино немного согрело и размягчило остроту расставания. Он достал из кармана маленький, продолговатый свёрток в грубой бумаге.

Анна развернула. В ладони лежал тонкий серебряный браслет-цепочка, а на нём висела крошечная подвеска в виде стилизованной лошадиной головы.

– Чтобы помнила про Звезду, – пояснил он смущённо. – И… чтобы была частица этой свободы с тобой всегда.

– Он прекрасный, – прошептала Анна, тут же надела его на запястье. Браслет блеснул в свете гирлянды. – Спасибо. У меня… тоже кое-что есть для тебя.

Она протянула ему не свёрток, а свой блокнот, в котором обычно делала хореографические пометки. На первой странице был нарисован углём (его же углём, который она незаметно стащила) быстрый, летящий набросок: две фигуры на пирсе, спиной к зрителю, на фоне условных морских бликов. И подпись: «Наш первый закат. И не последний. Твоя Анна».

– Я не умею рисовать, как ты, – сказала она. – Но я попыталась поймать чувство. Тот момент.

Богдан долго смотрел на рисунок, проводя пальцем по линиям.

– Это идеально, – сказал он наконец, и голос его дрогнул. – Ты поймала самое главное. Я сохраню это навсегда.

Ночь перед отъездом они провели, не смыкая глаз, на той же веранде, завернувшись в один плед. Говорили обо всём и ни о чём. Смеялись над глупостями. Иногда замолкали, и тогда в тишине было слышно, как бьются их сердца – тревожно, но в унисон.

Когда на востоке снова засветлело, пришло время. Такси ждало у калитки. Они стояли в дверном проёме, том самом, где он нарисовал её.