Сергей Чувашов – Серебряный цветок Каменной Матери. Сказка (страница 1)

Сергей Чувашов

Серебряный цветок Каменной Матери. Сказка

Глава первая, в которой малахит молчит, а сердце болит

Было это на Урале, за Каменным Поясом, где сосны до неба, а в земле — такая красота, что сам царь позавидует. В посёлке Змеёвка жила девочка Алёнушка. Глаза у неё — васильки, коса — спелая рожь, только веснушки по всему носу рассыпаны, будто овсяное печенье покрошили. Худенькая, как берёзка после зимы, но жилочка в ней была стальная.

Отец её, Василий Иванович, считался лучшим рудознатцем во всей округе. Бывало, другие мужики стучат киркой куда ни попадя, а Василий подойдёт к скале, ладонь приложит, зажмурится — и скажет: «Здесь малахит через три сажени, жила слева. Копайте». И всегда угадывал.

Мать у Алёнушки померла от чахотки, когда девочке и двух лет не было. С тех пор жили они вдвоём с батей в избушке на окраине. Печка беленая, на окошке герань цветёт, в углу образок, а под образами — окаменелая ящерка. Дед Алёнушки, тот самый, что Хозяйку видел, подарил её на прощанье. «Это тебе, внученька, оберег от всякой беды подземной», — сказал и усмехнулся в бороду.

Алёнушка ту ящерку каждое утро тряпочкой протирала и шептала:

— Златохвосточка, охраняй батю.

А вечером, когда Василий возвращался из горы чёрный, как головёшка, она бежала к нему, хватала за шершавые руки и кричала звонко:

— Тятька! Что нашёл? Рассказывай!

И он рассказывал. Голос у Василия был низкий, с хрипотцой, а глаза всегда смеялись. Он сажал Алёнушку на колени и говорил:

— Слушай, дочка. Гора — это не просто камень. Это книга. Каждая жила — строка. А Хозяйка Медной горы её переписывает, когда никто не видит.

— А она страшная? — шептала Алёнушка.

— Говорят, кто добрый к ней — увидит красавицу в малахитовом платье. А кто жадный — ящерицу с короной на голове.

— А ты её видел? — не унималась девочка.

Василий гладил её по голове, смотрел в угол, где лежала окаменелая ящерка, и молчал. Только один раз сказал:

— Видел. В тот год, когда твоя мама ушла. Хозяйка мне тогда наказала: «Жилу возьмёшь — сердце не растеряй. А дочку береги пуще малахита».

С того разговора прошло два года. И вот однажды случилось недоброе.

Был летний вечер. Солнце ушло за гору Дыроватую, небо стало перламутровым, как раковина. Василий собирался проведать старую штольню Шихан — там, сказывали, ещё дед его нашёл «зелёную богиню», кусок малахита, что слезами плачет. Алёнушка увязалась было с ним, но отец строго сказал:

— Сиди. Там капежник осыпается. Мальчишки сказывали, стены дышат. Не место девочке в такой час.

— А ты не боишься? — спросила Алёнушка, прижимая к груди ящерку.

— Я, дочка, с горой на «ты». — Он поцеловал её в лоб, взял кирку, фонарь и ушёл в сумерки.

Больше его никто не видел.

Сначала Алёнушка не испугалась. Думала: «Задержался, жилу нашёл». Села на порог, качает ногами, вечернюю зорьку считает. Потом месяц взошёл, потом звезды высыпали — овсом рассыпались по небу. А тятьки всё нет.

Пошла к соседке Варваре. Та ахнула, засуетилась, позвала мужиков. Собралась ватага — десятка полтора старателей — и в ночь на Шихан.

Вернулись под утро. Молчаливые, землистые. Атаман, дядька Еремей, снял шапку и сказал:

— Алёна... Там никого. Штольня свежим обвалом завалена. Стена дышит — то втягивает, то выдувает. Мы подходить не стали. Колдовское там что-то.

Алёнушка хотела закричать: «Неправда! Верните батю!» — но вместо крика из горла вырвался только сип. Как у котёнка, которого водой облили. Она открывала рот, пыталась, а звука нет. Только слёзы текут по веснушкам.

Так девочка потеряла голос.

Не то чтобы совсем он пропал. Иногда, по ночам, Алёнушка в подушку шептала: «Тятька», — и получалось тихо-тихо, словно издалека. Но крикнуть, позвать, запеть — ни-ни. Шёпот, один шёпот.

Врач из города приезжал — такой в пенсне и с бородкой клинышком. Посмотрел горло, постучал по коленке, развёл руками: «Нервное, говорю. Сильное потрясение. Само пройдёт, когда папа найдётся». А если не найдётся?

Змеёвка перешёптывалась: «Хозяйка забрала рудознатца. Чем не угодил — неведомо. Может, жилу чужую взял, а может, обет нарушил».

Алёнушка ходила по избе как тень. Топила печь — молча. Хлеб месила — молча. Ящерку каменную натирала до блеска и глядела на неё пустыми глазами. Соседи приносили кто щей горшок, кто пирогов с брусникой. Девочка кивала, улыбалась уголками губ, но есть не могла.

Спать ложилась в отцову рубаху — пахло от неё табаком, малахитовой пылью и потом. Свернётся калачиком, уткнётся носом в рукав и слушает, как за окном шумит тайга. А в тайге ветер плачет, как ребёнок.

На третью ночь после пропажи отца Алёнушка лежала без сна. Месяц заглядывал в окно, чертил на полу серебряные квадраты. И вдруг печка загудела сама собой. Загудела тонко, жалобно, словно живая.

Алёнушка села на кровати. Сердце колотится, как птица в силках. Глядит — из-за печи выкатывается маленький клубочек дыма, потом второй, потом третий. Клубочки соединяются, вытягиваются — и вот уже перед ней стоит мужичок ростом с валенок. Вся одежда из лыка и берёсты, борода до пят, а на ногах — лапти, у каждого лаптя по красному угольку горит.

— Здорово, Алёна, — сказал мужичок голосом трескучим, как головёшка. — Не боись. Я Спирька, домовой ваш.

Девочка хотела закричать — получился всхлип. Спирька подмигнул:

— Тише-тише. Я знаю, что голос твой каменная тоска съела. Но я не колдун, я хранитель очага. Вижу, ты одна хлеб не ешь, печь не греешь. Нам с тобой, хозяйка, жить дальше. А без радости — никак.

Алёнушка быстро зашептала (шёпот ещё держался):

— Спирька... ты можешь батю найти?

Домовой погладил бороду, угольки на лаптях потухли на миг, потом зажглись снова.

— Могу, да не властен. Твой батя не в нашей земле — в горной. Там хозяйка иная. Она тебя, кстати, заприметила. Говорит: «Славная девчонка, только жалостливая через край». А жалость, сама знаешь, в горах не в цене.

— Какая хозяйка? Медной горы?

— А ты подумай. — Спирька сел на лавку, свесил ноги. — В Змеёвке только одна Хозяйка всех зовёт. Она и холостым дядькам грезится, и жадным купцам наказание. А вот ребёнку... Редко, но является. Если сердце чистое.

Алёнушка сжала в кулаке ящерку. Каменные бока нагрелись — или показалось?

— Я пойду к ней, — прошептала девочка.

— Одна? — Спирька присвистнул, и угольки на лаптях брызнули искрами. — Да тебя Эхо-змей в коридоре захохочет до смерти. А Каменная река твою печаль вытянет — навсегда. Станешь каменной бабой, как те изваяния у входа в старые штольни.

— Но батя же там. — Алёнушка уже не шептала, а сипела, но сиплость была яростная. — Если я не пойду, никто не пойдёт. Дядька Еремей боится, других не пустят. А меня... меня Хозяйка, может, и не заметит.

Домовой прищурился:

— И что ты предложишь ей в обмен? Гора подарков не принимает — она дары крадёт. Если хочешь что-то получить — отдай самое ценное. Для взрослого — это злато-серебро. Для тебя — что?

Алёнушка задумалась. Игрушек у неё не было, нарядов — две юбки да рубаха. Самое ценное — это отцов компас, что всегда в кармане фартука лежит. Да ещё ящерка каменная. Но ящерку подарил дед, а компас указывал путь.

— Возьму компас, — сказала девочка.

— Не пожалеешь?

— Лучше компасом пожертвовать, чем тятьку век ждать.

Спирька вздохнул, развёл руками. В его ладонях появился маленький фонарик — не простой, с огоньком, что переливался: то синий, то зелёный, то как малахит.

— Лады. Я провожу тебя до входа. А дальше — сама. И запомни: в горе правда — это ключ. Не ври Хозяйке, даже ради спасения. Она ложь чует за сто саженей.

И тут каменная ящерка, что лежала на подоконнике, вдруг шевельнула хвостом. Алёнушка не поверила своим глазам — ведь ящерка была окаменелая, дедова, много лет лежала без движения. Но сейчас она открыла крошечный рот и сказала человечьим голосом, тоненьким, как комариный писк:

— И меня возьми. Я знаю короткий путь до Чертогов Матери. Только кормить будешь... сны. Хорошие сны.

Алёнушка так и села. Домовой с ящеркой разговорчивой — такой ночи в Змеёвке ещё не бывало.

Глава вторая, как войти в гору, не заколдовавшись

С утра Алёнушка надела самую крепкую юбку, отцову рубаху (велика, да на поясе подобрала), сапоги на толстой подошве. В котомку положила: краюху хлеба, горсть морошки, флягу с родниковой водой, отцов компас и ту самую ящерку — теперь не каменную, а живую. Златохвостка так Златохвосткой и осталась, только чешуя у неё переливалась, а глазки блестели угольками.

— Слушай наказ, — сказал Спирька. Он сидел на печном столбе, курил трубочку из берёсты. — Идёшь ты к Шихану. Там есть тропа, что вниз уходит. Но не та, где обвал, а правее, за кустом жёлтой смородины. Увидишь дыру в земле — туда не бойся. Пролезешь, а там — Змеиный проход.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.