Сергей Чувашов – Между строк и пикселей (страница 3)

Она стала осторожнее, наблюдательнее. Раньше её вопросы Каэлу были о мире, о магии, о сюжете. Теперь они, почти незаметно, сместились в сторону личного.

– Каэл, а ты когда-нибудь чувствовал себя абсолютно непонятым в реальной жизни? – спросила она как-то вечером, сражаясь с боссом в подземелье.

Пауза. Потом его голос в наушниках, задумчивый:

– Постоянно. Иногда кажется, что люди видят какую-то обложку, а содержание даже не пытаются открыть.

У Алису кольнуло в груди. Это было слишком честно. Это был голос не Леона-задиры, а того самого одинокого парня, которого она когда-то в нем угадала. Она ненавидела себя за мгновенную жалость.

– А что делаешь, когда сталкиваешься в жизни с кем-то… слабым? – продолжала она, целясь заклинанием. – С кем-то, кто не может дать сдачи?

На этот раз пауза затянулась.

– Смотря что значит «слабым», – наконец ответил Каэл. Его голос потерял игривость. – Если человек просто тихий – это не слабость. Это выбор. А вот если он позволяет собой помыкать… Тогда, наверное, презираешь. Не его, а эту… его пассивность. Потому что в ней есть какой-то укор тебе самому.

Он говорил о ней. О Буке. И в его словах не было сегодняшней насмешки Леона, там была странная, почти болезненная досада. Алиса перевела дух. Ей нужно было идти дальше, глубже, но это было похоже на разминирование.

А в школе судьба, будто насмехаясь, свела их в проекте. Учительница литературы, вдохновлённая «неожиданным интересом Леона к теме» (Алиса едва не фыркнула), объединила их для подготовки презентации по «Преступлению и наказанию». Леон не возражал. Он лишь кивнул, бросив на неё быстрый, оценивающий взгляд. Теперь им пришлось встречаться после уроков в пустом классе.

Первая такая «рабочая встреча» была ледяной. Они сидели по разные стороны стола, как делегаты враждующих государств.

– Ты делаешь анализ Раскольникова, – сухо сказал Леон, отодвигая ей ноутбук. – Его мотивацию, эту всю «тварь я дрожащая» теорию. Я возьму образ Петербурга и Соню.

– Почему ты взял Соню? – вырвалось у Алисы, прежде чем она успела подумать.

Он посмотрел на нее с неожиданным интересом.

– А что?

– Ничего. Просто… не похоже на тебя.

Леон усмехнулся, но в этот раз усмешка была не злой, а какой-то усталой.

– Ты думаешь, я могу восхищаться только сильными? Соня – самая сильная из них всех. У неё сила другого порядка. Не взять, а вынести. Не убить, а спасти. Это интереснее.

Алиса замолчала, потрясённая. Это было слово в слово то, что Каэл говорил о священниках-целителях в игре: «Их сила не в уроне, а в том, чтобы держать линию, когда всё рушится. Самый сложный класс». Совпадение? Голос в её голове твердил, что нет.

Работа шла. Говорили они только о деле. Но в эти минуты молчания, когда оба утыкались в экраны, Алиса ловила себя на том, что украдкой наблюдает за ним. За тем, как он в задумчивости теребил карандаш, как хмурился, читая сложный абзац. Это были не жесты самовлюблённого задиры. Это были жесты Каэла. И от этого понимания мир вокруг начинал плыть.

Как-то раз, когда они засиделись допоздна, Леон не выдержал тишины.

– Слушай, Бука… Почему ты всегда одна?

Вопрос прозвучал без вызова. С простым, почти неуместным любопытством.

– Мне так комфортнее, – автоматически ответила Алиса.

– Не скучно?

Она посмотрела на него.

– А тебе не скучно в твоей вечной тусовке?

Он откинулся на стуле, удивлённо подняв брови. Потом неожиданно рассмеялся. Это был настоящий, нефорсированный смех, от которого на мгновение смягчились его черты.

– Чёрт, знаешь… Страшно скучно. Сплошной шум.

– Так зачем тогда?

Он пожал плечами, смотря куда-то мимо неё, в темнеющее окно.

– Потому что тишина иногда бывает слишком громкой. А в шуме её можно не слышать.

В этот момент Алиса поняла страшную вещь. Она его понимала. Понимала на уровне того самого одинокого ядра, которое когда-то почувствовала в Каэле. И это понимание было опаснее любой ненависти. Оно стирало чёткие границы между врагом и… кем? Другом? Союзником? Жертвой одного и того же одиночества?

Той же ночью в игре случился прорыв. Их гильдия, наконец, дошла до легендарного босса – Древнего Хранителя Бездны. Бой был адским. Команда падала один за другим. В решающий момент Каэл, их танк, допустил ошибку, сорвав агро, и мощнейшая атака босса полетела прямо на Илверин-целительницу. Уйти не было времени. Алиса мысленно попрощалась с персонажем.

Но Каэл совершил невозможное. Он использовал уникальную, одноразовую способность своего класса – «Искупление Щита», которое в последнюю секунду переносило весь входящий урон с союзника на себя. Его здоровье рухнуло до нуля. Экран покрылся краснотой: «Каэл пал». Но Илверин выжила. И, воспользовавшись передышкой, смогла воскресить остальных и довести бой до победы.

Когда босс рухнул, в голосовом чаю повисла тишина, а потом взорвался восторженный гвалт. Все кричали, поздравляли друг друга. Алиса молчала.

– Каэл, ты идиот! – наконец выдавила она. Голос дрожал. – Этот скилл отнимает у тебя 30% опыта! Ты же неделю будешь откатывать!

В наушниках раздался его слабый смех. Он уже лежал в виртуальной лимбе, ожидая воскрешения.

– Ну и что? Гильдия прошла. Ты жива. Счёт верный.

– Почему? – спросила она, уже не в силах скрывать дрожь.

Пауза. Потом он сказал тихо, так, чтобы слышали только они двое:

– Потому что ты – мой целитель. Без тебя вся эта битва бессмысленна. Моя работа – защищать тебя. Даже такой ценой.

У Алисы перехватило дыхание. Она вырубила звук, откинулась в кресле и закрыла глаза ладонями. В ушах гудело. Внутри шла гражданская война. Одна часть её кричала, что это всё ложь, игра, манипуляция. Что этот жест – лишь продолжение его контроля, только в другой форме. Другая часть, предательская и слабая, плакала. Потому что за всё время реальной жизни никто и никогда не защищал её так, без условий, ценой себя.

На следующее утро в школе Леон подошёл к её шкафчику. У него были синяки под глазами, будто он не спал.

– Вот, – он сунул ей флешку. – Наброски по Соне и Петербургу. Посмотри, если что.

Она взяла флешку, молча кивнув.

– И… – он запнулся, что было для него крайне нехарактерно. – Спасибо. За помощь с Раскольниковым. Твой анализ… он хороший.

Он повернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Алиса сжала флешку в ладони. Пластик был холодным. Она стояла посроме шумного коридора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она больше не боялась Леона. Она начала бояться Каэла. Потому что Каэл был тем, в кого она могла поверить. И если это вера окажется ложью, рухнет нечто большее, чем просто её школьная жизнь. Рухнет последняя крепость, где она позволяла себе быть собой.

Вечером она зашла в игру, но отказалась от голосового чата, придумав отмазку про неисправный микрофон. Она просто слушала, как он шутил с другими гильдейцами, но тон его голоса был каким-то… плоским. Отсутствие её голоса было заметной пустотой в общем потоке шуток и тактик. Однажды он напрямую спросил в текстовый чат гильдии: «Илверин, всё в порядке?». Алиса ответила одним словом: «Устала». Больше он не приставал.

В реальности проект по литературе становился их странным ритуалом. Пустой класс после уроков пах мелкой пылью и старыми книгами. Шум из коридора доносился приглушённо, как шум океана из ракушки. Они больше не сидели, как враждующие делегаты. Стол сдвинулся, ноутбуки стояли рядом. Теперь было удобнее показывать друг другу наброски.

Обсуждали не только Достоевского. Случайно, исподволь. Он как-то упомянул, что ненавидит фильмы, где герой в конце всех спасает одним махом.

– Это фальшь, – сказал Леон, скользя пальцем по тачпаду. – В жизни спасение – это всегда серия мелких, неблагодарных решений. Почти незаметных. Как у Сони. Она же не вытащила Раскольникова одним разговором.

– А ты часто принимаешь такие «неблагодарные решения»? – спросила Алиса, не глядя на него, делая вид, что правит текст.

Он замолчал. В тишине слышалось только гудение проектора.

– Пытаюсь, – наконец ответил он так тихо, что она едва расслышала. Потом резко встряхнул головой, будто отгоняя муху. – Ладно, хватит философии. Посмотри на этот слайд, тут явно перебор с цитатами.

Алиса смотрела. И запоминала. Его формулировка о «серии решений» почти дословно повторяла то, что Каэл говорил ей месяц назад про прокачку сложного умения: «Это не один крутой квест, Илв. Это десять тысяч скучных повторов, которые никто не заметит». Слишком много совпадений. Они складывались в узор, который её мозг отчаянно пытался то признать, то отвергнуть. Она начала ловить его на мелочах. Леон, размышляя, теребил мочку уха левой рукой. В тот же вечер, решая головоломку в игре, Каэл сказал: «Секунду, надо подумать», – и в голосовом чате на фоне был слышен тот же самый характерный звук – шелест от прикосновения к наушнику. Её сердце бешено колотилось. Это была уже не улика, это было почти признание. Но признание в чём?

Однажды после одной из таких встреч она «забыла» в классе блокнот с заметками. Не учебными, а своими, личными – со смесью мыслей об игре, схемами боссов и смутными стихами, которые никогда никому не показывала. Сделала это нарочно, как минёр подкладывает мину. Если он просто отдаст, не заглянув, – это одно. Если прочитает и воспользуется чем-то против неё – это другое. Но был и третий, самый страшный вариант, о котором она боялась даже думать.