Сергей Чувашов – Хрустальная ветка синегорного кедра. Детская сказка (страница 1)

Сергей Чувашов

Хрустальная ветка синегорного кедра. Детская сказка

Часть первая. Откуда берутся морозные узоры

В деревне Глухой Лог, что в двух днях пешком от Невьянска, морозы стояли такие, что сосульки росли не только с крыш, но и с собачьих хвостов. Ну, это я, может, приврал малость. Но собаке Мурзее точно инеем брови запорошило — бегал он сердитый, как старый горный мастер.

На краю деревни, у самого леса, жила семья Тихомировых. Мать — Катерина, солнышко рукодельное, от её пряжи вся улица светилась. Отец — Степан, человек крепкий, но молчаливый, на приисках работал. И двое ребятишек: Ариша и Петька.

Петьке — семь, Арише — девять. Разница вроде небольшая, но характером — как небо и земля.

Петька — это буря в валенке. Где он — там звон, шум, да обязательно чья-то шапка в сугробе или кот в печной трубе. Он не делал ничего злого, просто его внутри пружина была заведена. Он мог залезть на сарай, чтобы посмотреть, а правда ли, что у сороки хвост синий. Мог вылить квас в варежку — интересно же, замёрзнет или нет. Замёрз. Варежку потом оттирали у печки.

Ариша была совсем другая. Тихая, как лунный свет на снегу. Глаза у неё серо-зелёные, как мох у родника, а волосы русые, вечно из-под платка лезут непослушными прядями. Она не бегала, а перетекала с места на место. Могла полчаса сидеть на крыльце и смотреть, как снежинки падают. Или как дым из трубы стелется. Мать говорила: «Ариша, ты где?» А она: «Здесь. Внутри себя».

Но была у Ариши одна удивительная особенность. Никто о ней не знал, даже мать.

Она слышала камни.

Нет, ты не подумай, что камни кричали ей «Здравствуй!» человечьим голосом. Всё тоньше. Когда она прижимала ухо к большому валуну за огородом — тот гудел еле слышно, как дальний колокол. Галька в ручье переговаривалась дробно, быстро, будто мышата шепчутся. А один голыш, зеленоватый, с блестящей прожилкой, пел ночью на подоконнике. Тоненько, высоко, как комарик в стекле. Ариша клала его под подушку и засыпала под эту песню.

— Ты бы лучше печь растопила, чем с булыжниками разговаривать, — ворчал Петька, забегая в избу с мороза, весь в снегу, как одуванчик.

— Они говорят, — спокойно отвечала Ариша.

— Ага, а ещё поросёнок летает. Ты чудная, сестра.

— Я не чудная. Ты просто не слушаешь.

Однажды в воскресенье, когда мать ушла к соседке по квас, а отец спал после ночной смены, Петьке стало скучно. А скука для него была как спичка в пороховом погребе.

— Пошли к Азов-горе! — предложил он, натягивая полушубок прямо на рубаху. — Говорят, там Хозяйка по ночам танцует. Хочу посмотреть.

— Кто тебе говорит? — усмехнулась Ариша, отрываясь от книжки с картинками (там были цветы и единороги).

— Никто. Сам придумал. Айда!

— Петя, мороз на улице — синица с ветки валится.

— А мы быстренько. Я валенки подшил заячьим мехом, не замёрзну.

Ариша вздохнула. Ей не хотелось. Но она знала, что если Петьку одного пустить — к вечеру его будут искать в трёх верстах под берёзой с бревном на ноге. Надо присмотреть.

— Ладно. Но только до большой лиственницы, и назад.

— Ага, ага, — Петька уже стоял в дверях, без шапки, с одним варежком.

— Шапку! — крикнула Ариша.

— Воробьи утащили!

Она поймала его за ворот и натянула шапку почти на глаза. Петька засопел, но не вырывался. В глубине души он любил, когда Ариша о нём заботилась. Просто никогда не признавался.

Часть вторая. Где петух становится ящеркой

Тропинка к Азов-горе шла через мелкий ельник. Снег скрипел, как крахмальный воротничок у бабушки Лукерьи на праздник. Мороз щипал носы, и Ариша дышала в шарф, чтобы нагреть воздух.

— Смотри! — Петька ткнул варежкой в сугроб. — Следы. Чьи?

Ариша наклонилась. Следы были странные: три тонкие линии, потом точка. Будто кто-то на ходулях танцевал.

— Ящерка, — сказала она.

— Летом — ящерка. А зимой они спят.

— А эта не спит. Она волшебная.

— Тьфу ты, — Петька махнул рукой. — У тебя всё волшебное. Вон, пенёк — волшебный. Снежинка — волшебная. Скоро ты скажешь, что моя сопля волшебная.

— Твоя сопля — нет. А вот этот сугроб — да. Слышишь? Поёт.

Они замолчали. И правда, снег под ветром издавал звук — долгий, переливчатый, будто кто-то водил смычком по стеклянной горе.

— Жуть какая, — сказал Петька, но не убежал. Ему стало любопытно.

Они дошли до большой лиственницы. Это была старая, могучая, с корой, как чешуя дракона. Под ней обычно находили кусочки серпентина — извилистого зелёного камня. Ариша нагнулась, чтобы положить на пенёк кусочек хлеба для лесных духов (так мать учила).

И тут Петька увидел филина.

Огромный, бурый, с жёлтыми глазищами, сидел на нижней ветке. Он не улетал, а смотрел на детей прямо и нагло.

— Ишь, расселся, — сказал Петька. — А ну брысь!

И сгрёб снежок. Ариша обернулась слишком поздно.

— Петька, не смей!

Но снежок уже полетел. Он попал филину прямо в грудь. Птица не вскрикнула — она рассмеялась. Старческим, скрипучим смехом.

— Ай-яй-яй, — сказал филин человечьим голосом. — Молоденький, а злой. Не знаешь, что снежок в лесу — это как плевок в душу?

Ариша побелела. Петька открыл рот и закрыл.

Филин взмахнул крыльями раз — и снег вокруг завертелся белым столбом. Два взмаха — и земля под ногами ушла вниз. Провал открылся чёрный, пахнущий медью и сыростью. Петька охнул, покачнулся и — бух! — исчез в темноте.

— Петя! — закричала Ариша.

Она упала на колени, сунула руку в провал, но там была пустота. Только холодный воздух поднимался, как из погреба.

А на снегу, там, где только что стоял её брат, лежала ветка. Обычная на вид — кедровая, с тремя иголками. Но когда Ариша взяла её, она оказалась ледяной и звонкой. И прозрачной, как хрусталь. Сквозь неё было видно небо.

— Хозяйка гневается, — прошептал кто-то сбоку.

Ариша обернулась. Никого. Только тень от ветки упала на сугроб в виде ящерки с короной.

Часть третья. Бабка Лукерья и говорящий пятак

Ариша бежала домой так, как не бегала никогда. Варежку потеряла, шарф распустился, косы рассыпались. Она влетела в избу, забилась в угол и заплакала навзрыд.

Мать ахнула:

— Где Петька?

— Хозяйка... филин... провал, — только и смогла выговорить Ариша.

Отец, проснувшийся от шума, молча надел тулуп и вышел к лиственнице. Вернулся через час — серый, как зола.

— Нету. Следы обрываются. И провал затянуло.

Собрали соседей. Староста Фёдор кряхтел, чесал бороду. Кто-то предлагал взять кирки, кто-то — попа звать с молебном. А бабка Лукерья, самая старая в деревне, сто лет ей или больше — никто не знал, сидела на лавке и молча глядела на Аришу.

Бабка Лукерья была сморщенная, как печёное яблоко, но глаза — ясные, молодые. Она всегда носила платок зелёного цвета, а под ним прятала серьгу с малахитовой крошкой.

— Девка, — сказала она наконец. — Покажи-ка, что ты нашла.

Ариша выложила на стол хрустальную ветку. Бабка взяла её двумя пальцами, поднесла к лучине. Ветка засветилась изнутри, и в ней возникли узоры — горы, леса, и маленькая фигурка козлика с рыжей шёрсткой.

— Петька, — прошептала Ариша.

— То-то и оно, — кивнула Лукерья. — Серебряное копытце — это сказки для малых деток. А здесь покруче дело. Хозяйка Медной горы взяла твоего брата не за просто так. Он филина обидел. А филин — её глаза в лесу. Сейчас Петька стал каменным козликом в её коллекции.