Сергей Чувашов – Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса (страница 2)

Чебурашка, ступив на поляну, почувствовал, как тяжёлый комок в груди начал таять. Он медленно подошёл к камню и, не боясь осквернить святыню, прижался к его тёплой, шероховатой поверхности лбом. Камень ответил едва заметной вибрацией, успокаивающим гудением, которое отозвалось в костях.

– Здравствуй, – прошептал Чебурашка. – Опять я…

Он замолчал, прислушиваясь. Камень не говорил словами, но он отвечал – тишиной, которая была полна понимания. Здесь можно было думать вслух.

– Почему я не такой, как все? – начал он, гладя лапкой холодную руну, похожую на спираль. – У всех получается. Тори – прыгать, Ариадна – плести, дятел – долбить. У всех есть дело. А я… я только чебурахаюсь. Падаю. Ломаю. Может, я здесь ошибся? Может, мой лес… где-то в другом месте?

Камень молчал. Его свет чуть померк, затем засиял снова, чуть ярче, словно пытаясь что-то сказать. Чебурашка вздохнул. Ответа он, конечно, не получил. Но стало легче. Сам факт, что можно было высказать это вслух без насмешек, уже был исцелением.

Его размышления прервал шум на опушке. На поляну, важно переваливаясь с боку на бок, вышел Барсук. Он был солидным, даже грузным зверем, с двумя чёткими чёрными полосами вдоль морды, придававшими ему строгий, почти начальственный вид. За ним, пугливо озираясь и постоянно что-то жуя, семенили два зайчонка.

– Так-так, – проворчал Барсук, окидывая поляну оценивающим взглядом. – Всё в порядке. Руны целы, свет ровный. Порядок. Традиция соблюдена.

Он был Хранителем. Не в высоком, магическом смысле, как камень, а в самом что ни на есть бытовом. Барсук следил, чтобы на поляну не тащили мусор, чтобы у Сердца Леса не шумели по ночам и чтобы каждый обряд, каждая мелочь, передаваемая из поколения в поколение, выполнялась неукоснительно. Для него традиция была синонимом безопасности.

– Привет, Барсук, – тихо сказал Чебурашка.

– А, это ты, – буркнул Барсук, кивнув. – Опять к камню жаловаться пришёл? Ничего, ничего. Камень всё стерпит. Главное – не трогай ничего руками. И ногами. И вообще, лучше не подходи близко, а то, не дай дух, уронишь.

Чебурашка лишь опустил голову. Зайчата, увидев его, перестали жевать. Их длинные уши навострились.

– Смотри-ка, Чебурашка! – пискнул один. – Ты правда вчера целую ветку на ёжиков уронил?

– Мы слышали! – добавил второй, подпрыгивая на месте. – Грохот был на весь лес!

– Нечего сплетничать! – отрезал Барсук, но в его голосе сквозило скорее одобрение дисциплины, чем защита. – И не отвлекайтесь. Вы здесь для наблюдения и почтения. А не для болтовни.

В этот момент с бесшумным взмахом крыльев на нижнюю ветку дуба, склонившегося над поляной, приземлился Филин. Он не сказал ни слова, просто устроился поудобнее, и его всевидящие глаза медленно обвели поляну, задержавшись на Чебурашке, потом на камне.

Наступила тишина. Та самая, наполненная звоном магии и миром. Барсук удовлетворённо крякнул. Зайчата, притихшие, уставились на светящиеся цветы. Чебурашка снова прикрыл глаза, слушая ровное, живое биение Сердца Леса. Всё было хорошо. Всё было, как всегда.

И тогда это случилось.

Свет камня – тот самый, ровный и тёплый, – вдруг дрогнул. Не померк от облачка, а именно дрогнул, будто сердце пропустило удар. Яркость упала на мгновение, превратив день в сумерки, а затем так же резко вернулась.

Все замерли.

И сразу же, откуда-то из самой глубины чащи, из-под переплетённых корней и вековой темноты, донёсся шёпот. Он не был похож ни на шелест листьев, ни на журчание ручья. Это был холодный, ползучий звук, который не слышали уши, а чувствовала кожа. Звук пустоты, жаждущей наполнения.

Цветы-огоньки вокруг поляны, как по команде, дружно поникли. Их внутренний свет не просто погас – он был словно высосан, втянут в землю. Лепестки сморщились, почернели и опали за считанные секунды.

– Что… что это было? – прошептал один из зайчат, прижимаясь к брату.

Барсук фыркнул, отряхиваясь, но его движения были резкими, нервными.

– Чепуха! Осенний сквозняк из норы Старого Крота пробился. Или туча на солнце набежала. Нечего беспокоиться и нарушать порядок! Цветы… ну, отцвели и отцвели. Всему своё время.

Но его голос звучал неуверенно. Он сам бросил быстрый, тревожный взгляд на камень.

Чебурашка стоял, вжавшись в спину менгира. Его большие уши, обычно такие непослушные, были напряжены до дрожи, повёрнуты в ту сторону, откуда донёсся шёпот. Он слышал. Слышал не просто звук.

Он встретился взглядом с Филином. Старая птица не двигалась, но в её глазах, обычно таких мудрых и спокойных, Чебурашка увидел то же, что бушевало сейчас в его собственном сердце: леденящую тревогу. Предупреждение.

И тогда шёпот повторился. Ближе. Чётче. Он прополз по земле, обжёг холодом подошвы лап, просочился в самое ухо.

И в этом леденящем, ненасытном шёпоте Чебурашка, один на весь лес, с его чуткими, «ненужными» ушами, ясно разобрал одно-единственное слово. Слово, от которого кровь стыла в жилах и мир вокруг терял краски.

Глава 3: Праздник Полнолуния и Неудача Героя

Тревога, посеянная у Сердца Леса, витала в воздухе ещё несколько дней, как стойкий запах гари после далёкого пожара. Чтобы развеять её, старейшины – а по сути, Барсук, посовещавшись сам с собой – постановили: провести Праздник Полнолуния с особым размахом. «Традиция – лучшая защита от всяких сквозняков и выдумок!» – заявил он на импровизированном сходе у старого пня. Праздник был древним ритуалом благодарности лесу за его дары, за свет солнца и отражённую мудрость луны. Он должен был напомнить всем о силе и единстве Леса Шёпота.

Закипела работа. Зайчата собирали самые ароматные ягоды и раскладывали их на плоских камнях в виде узоров. Белочка Тори и её подружки сплетали из тонких прутьев и полевых цветов венки. Даже важный Барсук лично проверял чистоту главной поляны для торжества. Воздух наполнился предпраздничной суетой, и на время о леденящем шёпоте действительно забыли.

Чебурашка наблюдал за этой деятельной суетой, чувствуя знакомое щемящее желание быть частью общего дела. Не просто присутствовать, а принести настоящую пользу. Доказать, что его большие уши и неуклюжие лапы могут создать что-то прекрасное.

– Эй, Чебурашка! – позвала его Тори, балансируя на тонкой ветке с охапкой цветов. – Не простаивай! Иди в Глухую Чащу, к старым пням. Там должны уже проснуться светляжники. Нам нужна гирлянда для Древа-Централя. Главное украшение!

Сердце Чебурашки ёкнуло от гордости и страха одновременно. Светляжники – это не насекомые, а особые грибы. Небольшие, с полупрозрачными шляпками, которые в сумерках начинали излучать мягкий, серебристо-голубой свет. Сплести из них гирлянду было почётной и ответственной задачей.

– Я?.. Главную гирлянду? – переспросил он, не веря своим ушам.

– Ну да, ты же высокий, до верхних веток легко достанешь, – бросила Тори, уже переключаясь на другое. – Только смотри, аккуратно! Они хрупкие!

Чебурашка, расправив плечи (насколько это было возможно), отправился в Глухую Чащу. Он нашёл полянку, усыпанную крошечными, ещё не проснувшимися огоньками. Собирать их нужно было бережно, срезая тонким тростниковым лезвием, чтобы не повредить корень. Первая часть задания далась ему на удивление хорошо. Корзинка, сплетённая из лыка, постепенно наполнялась тусклыми, похожими на жемчужины шляпками.

Проблемы начались на поляне для праздника. Для гирлянды была приготовлена длинная, прочная лиана-леянка, гибкая и податливая. Нужно было аккуратно прикрепить к ней грибы с помощью тонких усиков живой травы.

Чебурашка сосредоточился, высунув кончик языка от усердия. Первый гриб… соскользнул и упал на землю. От удара его шляпка потускнела, свет в ней померк и не зажёгся. «Ничего, – подумал Чебурашка, – бывает». Второй гриб он привязал слишком туго – усик травы перерезал нежную ножку, и шляпка отвалилась. Третий он, пытаясь поправить второй, задел локтем и смахнул на землю ещё три.

Вокруг начала собираться публика. Зайчата перестали раскладывать ягоды. Появилась Тори. Пришёл Барсук, чтобы проверить подготовку.

Чебурашка нервничал. Его лапы стали ватными, уши норовили упасть ему прямо на глаза. Лиана, которую он пытался удержать, выскользнула и хлестнула его по носу. Он ахнул, отпрыгнул и наступил на корзинку с половиной оставшихся грибов. Раздался тихий, печальный хруст.

– Ой-ой-ой, – пропищал один из зайчат.

К тому времени, как Чебурашка, красный от стыда и чуть не плача, закончил работу, гирлянда представляла собой жалкое зрелище. Она была кривой, как путь пьяного червяка. Грибы на ней висели клочьями: где-то густо и криво, где-то зияли пустые провалы. Многие из тех, что ещё держались, не светились, а лишь тускло белели, потрёпанные и помятые.

Наступила тягостная пауза.

– Ну и… украшение, – наконец сказала Тори. Её голос звенел ледяной язвительностью. – Похоже на то, что оставил после себя Большой Медведь, когда чесал спину о сосну. Только менее аккуратно.

Барсук тяжело вздохнул, раздувая бока.

– Я говорил. Говорил, что доверять важное дело тому, кто сам себя с гамака завязать не может – нарушение традиции! Теперь что? На Древо-Централь эту… эту паутину несчастья вешать? Стыд да позор!

Чебурашка стоял, опустив голову. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз – не злых, а разочарованных. Это было в тысячу раз хуже. Его великий порыв обернулся очередным провалом. Он хотел развеять тревогу, а принёс только новое разочарование.