Сергей Чувашов – Академия Забытых Истин. Дарк-академия (страница 8)

Шаги приблизились. В лабораторию вошёл Моргенштерн. Он был в рабочем халате поверх своего безупречного костюма. В руках он нёс небольшой ларец из тёмного дерева. Он подошёл к столу, поставил ларец, внимательно посмотрел на пульсирующую жидкость в колбе, удовлетворённо кивнул. Затем его взгляд скользнул по столу… и задержался на том месте, где лежали записи. На том месте, откуда Виолетта только что взяла верхний лист.

Он замолчал. Веки его прикрылись. Он медленно, как хищник, улавливающий запах, обернулся и обвёл взглядом пещеру. Его янтарные глаза, отражавшие зловещий свет колбы, казалось, просвечивали темноту.

Виолетта зажмурилась, мысленно молясь, чтобы шум её сердца не был так громок. Себастьян замер, его дыхание стало почти неощутимым.

Моргенштерн простоял так целую вечность. Затем он тихо, почти ласково произнёс:

– Крысы в подполье… Они всегда находят путь к зернохранилищу. Но мудрый хозяин ставит капканы не на входе, а внутри.

Он не стал обыскивать пещеру. Он просто взял со стола записи, аккуратно сложил их, положил в ларец, взял колбу с жидкостью и, не спеша, направился к выходу, тому, откуда пришёл. Перед тем как скрыться в туннеле, он на мгновение обернулся, и его взгляд, казалось, прошёл сквозь мешки и тени прямо на них.

– Спокойной ночи, маленькие крысы, – прошептал он, и его голос, тихий, но отчётливый, донёсся до их укрытия. – Игра только начинается.

Шаги затихли. Они прождали в нише ещё десять долгих минут, не двигаясь. Когда наконец Себастьян осторожно высунулся, лаборатория была пуста. Только тлеющие угли в печи и тёмные пятна на алтаре свидетельствовали о том, что они видели.

– Он знал, – хрипло сказала Виолетта, выбираясь из укрытия. Её ноги дрожали. – Он знал, что мы здесь.

– Может быть, – мрачно ответил Себастьян. – А может, это был просто общий намёк. Предупреждение. Игра, как он сказал. – Он посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный огонь. – Теперь он знает наверняка, что мы что-то ищем. И что мы нашли вход. Игра действительно началась. И мы только что перешли из разряда любопытных студентов в разряд угрозы.

Они выбрались из подземелий тем же путём, двигаясь быстрее, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Наружный воздух, холодный и свежий, показался им невероятно сладким после удушающей атмосферы пещеры.

Стоя у потайного входа в старой библиотеке, Виолетта посмотрела на Себастьянa.

– Что будем делать?

– То же, что и планировали, – ответил он, стирая с лица следы грязи. – Но теперь мы знаем, что у него есть лаборатория. И что его «идеальный кандидат» – это ты. Мы должны быть на два шага впереди. А для этого нужно понять, что он готовит. И когда планирует это сделать.

Он положил руку на скрытую дверь, готовясь закрыть её.

– Теперь мы в его игре, Виолетта. И правила пишет он. Наша задача – научиться играть лучше. Или изменить правила. Пока не стало слишком поздно.

Дверь закрылась с тихим щелчком, скрывая тайну подземелий. Но в их сознании уже горел образ пульсирующей колбы, алтаря и холодных, всевидящих глаз профессора Моргенштерна. Они нашли не просто туннели. Они нашли сердце тьмы. И теперь им предстояло решить, как его остановить, не попав при этом на алтарь самим.

ЧАСТЬ II: УГЛУБЛЕНИЕ В ТАЙНУ

Глава 11: "Дневник алхимика"

Возвращаться в подземелья было безумием. Они знали это. Моргенштерн мог оставить ловушку, мог устроить засаду. Но дымящиеся угли в печи и свежие записи на алтаре говорили о другом: лаборатория использовалась постоянно, почти ежедневно. Значит, там могли остаться и другие свидетельства – такие, которые не стали бы уносить, считая их надёжно спрятанными. Риск был чудовищным, но альтернатива – слепое блуждание в темноте, пока их самих не поставят на конвейер – была ещё страшнее.

Они вернулись через три дня, выбрав время ближе к рассвету, когда бодрствование даже бессмертных алхимиков, вероятно, клонило к минимуму. На этот раз они действовали иначе: Себастьян остался стоять на стрежне туннеля у входа в лабораторию как живой часовой, вглядываясь и вслушиваясь в темноту, в то время как Виолетта, сжав в потной ладони тусклую лампу-жабку, прокралась внутрь.

Лаборатория выглядела заброшенной. Угли в печи остыли, стол был пуст и тщательно вычищен, даже алтарный камень оттёрт до мрачного блеска. Но Виолетту вела не логика, а то самое чутьё, «перцепция к узору». Её взгляд упал на массивный, покрытый копотью камин в дальней стене – не печь для опытов, а обычный, для обогрева. Его тоже, видимо, чистили, но сделали это небрежно: в золе виднелся уголок чего-то тёмного, не сгоревшего до конца.

Она опустилась на колени и, задержав дыхание от едкой пыли, разгребла золу пальцами. Это была не бумага. Это была кожа. Толстая, жёсткая, прошитая по корешку сухожилиями. Обложка почти обгорела, но несколько внутренних листов уцелели, защищённые плотным переплётом. Кто-то попытался его уничтожить, но не довёл дело до конца, возможно, испугавшись дыма или запаха.

Дрожащими руками она извлекла находку. Это был дневник. Чернила на уцелевших пергаментных страницах побурели от времени, но почерк – твёрдый, уверенный, с вычурными росчерками – читался. Она пролистала, замирая. Формулы, схемы реторт, астрономические выкладки… и записи. Личные, ужасающие записи.

«Сего дня, 14 октября 1693. Субъект № XII, крепкий юноша, привезённый из деревни у подножия холмов. Влил ему настой aurum potabile, приготовленный из золота, растворённого в aqua regia с добавлением порошка из сердца орла. Через шесть часов начались конвульсии. Кожа покрылась узором, подобным трещинам на высохшей глине. Изъял essentia vitae в момент агонии. Эффект: прилив сил, ясность ума на трое суток. Недостаточно. Требуется более чистая душа, менее испорченная грубым трудом…»

Виолетта едва не выронила книгу. 1693 год. Она читала отчёт об убийстве. Хладнокровном, рассчитанном, алхимическом убийстве.

«3 марта 1701. Консультировался с М. насчёт изъянов в формуле. Он убеждён, что ключ – в комбинации animus (дух) и corpus (тело) субъекта. Предлагает искать среди обучающихся, дабы animus был уже развит учением, а corpus – молодо и здорово. Академия даёт идеальный доступ. Начинаем подготовку…»

М. Моргенштерн. Он был здесь, в этих строчках, три столетия назад. Он и тогда был советником, гуру.

Последняя уцелевшая запись была сделана другим, более взволнованным почерком:

«Не могу более. Сегодня был использован сын садовника, мальчик, приносивший мне яблоки. Его глаза… Вальтер и Моргенштерн называют это «неизбежными издержками прогресса». Я, Элиас Блэквуд, соучредитель сего учреждения, объявляю свой эксперимент провалившимся. Истинное бессмертие не может быть выковано из страданий невинных. Я прячу эти записи и отрекаюсь от Общества. Да простит Господь мою душу. И да защитит Он тех, кто придёт после, от искушения этой ужасной ложью…»

Элиас Блэквуд. Прапра- (ещё сколько раз «пра»?) дед Себастьяна. Тот, кто, возможно, заложил в миссию семьи не только долг стража, но и семя раскаяния.

Сердце Виолетты бешено колотилось. Она схватила драгоценные, проклятые листы и выбежала из лаборатории, почти столкнувшись с Себастьяном в дверях.

– Надо уходить. Сейчас же, – его голос был резок, но в глазах читалась тревога не за себя.

Они не говорили, пока не выбрались в старую библиотеку и не задвинули потайную панель на место. Только в сером, предрассветном свете, пробивавшемся через пыльные окна, Виолетта протянула ему обгорелый дневник.

– Прочитай, – прошептала она. – Прочитай последнюю запись.

Он взял его, и по мере чтения кровь отливала от его лица, пока он не стал похож на мраморное изваяние. Его пальцы сжали пергамент так, что тот мог порваться.

– Элиас, – выдавил он наконец. – В семейных преданиях он – слабак, сошедший с ума, отрёкшийся от наследия. Его имя не упоминают. – Он поднял на Виолетту взгляд, в котором бушевала буря из стыда, ярости и странного, болезненного облегчения. – Он попытался остановить это. И его… стёрли из истории. Как стирают всех, кто встаёт на пути.

– Это не просто заговор нескольких профессоров, – сказала Виолетта, и голос её звучал глухо в пустом зале. – Это система. Существующая веками. Академия с самого начала была не убежищем для знаний, а фабрикой. Фабрикой по переработке… людей. Для их целей.

Себастьян кивнул, медленно, будто его голова стала неподъёмно тяжёлой.

– И масштаб… Моргенштерн не просто член. Он архитектор. Он, возможно, и есть тот самый «М.» из записей. И он не остановился. Он совершенствовал методику триста лет. Вэнс, Люсиль… они не первые. Они просто самые свежие звенья в бесконечной цепи.

Он осторожно, почти с благоговением, закрыл дневник.

– Этот дневник… это не улика. Это приговор. Всей системе. И нам, если он окажется не в тех руках. – Он посмотрел на Виолетту. – Мы не можем никому его показать. Ни декану, ни внешним властям. Кто из них может быть куплен или запуган Обществом? Кто поверит в сказку о бессмертном алхимике? Нас объявят сумасшедшими, а дневник – подделкой.

– Тогда что? – в голосе Виолетты прозвучало отчаяние. – Мы просто будем хранить эту правду, пока он не возьмёт следующего? А потом – меня?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».