Сергей Чупринин – Журнальный век. Русская литературная периодика. 1917–2024 (страница 8)
Уже подготовленные к печати завершающие части книги «Перед восходом солнца» были остановлены68 – несмотря на безуспешные попытки ошельмованного (и ошеломленного) автора объясниться в письмах к Сталину. Что же касается совсем уж крутых репрессий, то они были временно отложены. Применительно к Зощенко на 3 года – до уничтожающего постановления «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Применительно к Юнович69 – до июля 1945 года, когда руководители Союза писателей Н. Тихонов и Д. Поликарпов в письме Маленкову и Жданову предложили Юнович из редакции убрать, а руководителем вновь утвердить Панферова с редколлегией в составе: Б. Полевой (зам. отв. редактора), В. Ильенков, Ю. Лукин, П. Павленко, А. Первенцев, С. Щипачев70.
Так начались годы, самые мрачные в истории советской литературы, но для Панферова и его помощников счастливые.
Антисемитом он не был и в самый разгар травли евреев-космополитов, преодолевая сопротивление редколлегии, предложил самому безродному из безродных и отовсюду выброшенному Ю. Юзовскому печататься именно в «Октябре», то есть, – пишет рассказавший эту историю С. Алешин, – «в решительные и трудные минуты умел вести себя достойно. Не каждому дано»71. Однако присяжные критики «Октября» знали дело туго и в бесчисленных статьях почем зря крошили низкопоклонников и наймитов империализма или после затравочной статьи А. Фадеева «Задачи литературной критики» (1947, № 7) в течение полутора лет относительно мирно судили-рядили о несравненных достоинствах социалистического реализма. Стихи начальственного неудовольствия тоже не вызывали, а центральные прозаические публикации той поры – «Белая береза» М. Бубеннова (1946), «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого (1946, № 7–11), «Алитет уходит в горы» Т. Семушкина (1947, № 1–3; 1948, № 10–11), «Кавалер Золотой Звезды» (1947–1948) и «Свет над землей» (1949) С. Бабаевского, «Водители» А. Рыбакова (1950, № 1–3), равно как романы «Борьба за мир» (первая часть – 1945, № 1–2, 4), «В стране поверженных» самого Панферова (1948) и роман «Иван Иванович» его жены А. Коптяевой (1946, № 3–6) – раз за разом получали Сталинские премии и, соответственно, статус образцовых.
Вот и шло все ладно, пока уже после смерти Сталина редакция не допустила грубую политическую ошибку, напечатав в № 4 за 1954 год примечание П. Вершигоры к его статье «Братья по оружию», огульно опорачивающее научный труд Академии Наук УССР «История Украинской ССР» и являющееся недостойным выпадом против целого коллектива ученых, работавших над книгой72.
Сейчас трудно судить, не была ли эта промашка всего лишь поводом к незамедлительному увольнению из редакции Панферова и его заместителя И. Падерина. Возможно, прав В. Огрызко, и подлинной причиной было гомерическое пьянство Панферова, который только что так накуролесил во время депутатской поездки в Татарстан, что 12 апреля вынужден был оправдываться в письме к Маленкову: мол, «года три назад я дал Вам слово – не пить. Я выполнил свое слово, и все это время не пил», однако же от «неимоверной усталости» неожиданно для себя «сорвался – выпил», а теперь вину свою осознал и «хочу, чтобы Вы знали о том, что независимо от решения, которое будет принято в связи с этим, я никогда больше не прикоснусь к водке. Хватит!»73
Эти же аргументы он, выждав положенный срок опалы, повторит и в письме к Хрущеву от 25 мая 1956 года, когда вновь запросится в насиженное кресло главного редактора: «За это время я не только бросил пить, но даже и не выпиваю, что могут подтвердить сотни товарищей, знающих меня», а поэтому «не пора ли нам вернуть журнал „Октябрь“, дабы восстановить его традиции, заложенные еще когда-то Дм. Фурмановым»74.
На то она, впрочем, и власть, чтобы принимать решения не сразу. К посту главного редактора «Октября» сначала примеряли Бориса Сучкова, который, вернувшись из ГУЛАГа, хорошо зарекомендовал себя в роли первого заместителя В. Кожевникова по журналу «Знамя», затем взять бразды правления уговаривали Твардовского. И лишь в августе 1957-го вернули на место все-таки Панферова.
А в течение трехлетнего интервала между его отставкой и очередным пришествием в «Октябрь» редакцией управлял Михаил Храпченко, и это время для журнала было никак не худшим. Центральное место в нем, конечно, отводилось тому, что тут же рассматривалось как соцреалистическая классика: новая редакция пьесы Л. Леонова «Золотая карета» (1955, № 4), главы из второй книги шолоховской «Поднятой целины» (1955, № 5–6), очередные части эпопеи В. Закруткина «Сотворение мира» (1955, № 9–12), романы Г. Николаевой «Битва в пути» (1957, № 3–7) и М. Бубеннова «Орлиная степь» (1959, № 7–10)… Однако не забудем, что тут же печатался и К. Паустовский с «Золотой розой» (1955, № 9–10), весьма далекой от предписываемого канона.
Особенно, впрочем, выразительными были перемены в разделе поэзии, который в то время вел Е. Винокуров: поэмы 23-летнего Р. Рождественского «Моя любовь» (1955, № 1) и 24-летнего Е. Евтушенко «Станция Зима» (1956, № 10), стихи 18-летней Б. Ахмадулиной (1955, № 5), Б. Слуцкого (1955, № 2, 8; 1956, № 1) и Л. Мартынова, других первых звезд Оттепели. Даже журнал «Юность», инкубатор задиристой молодежи, еще мешкал, так что, по свидетельству Н. Коржавина, отдел поэзии, «благодаря тому же Винокурову – был лучшим в стране…»75
Что раздражало, конечно, «гужеедов» – почвенников и сталинистов, увидевших в «Октябре» при Храпченко рассадник формализма и вообще еврейского засилья. Поэтому и радость такая у них была, когда Храпченко, получив должность заместителя академика-секретаря в Академии наук, был в августе 1957-го снова заменен Панферовым. «Панферов опять стал во главе „Октября“ – это положительно: хоть один русский журнал будет», – 17 августа прокомментировал эту новость И. Шевцов в письме С. Сергееву-Ценскому76.
Эти ожидания отчасти оправдались. Из редколлегии журнала демонстративно вышел эстет Л. Леонов, сам вроде бы склонявшийся к зарождавшейся тогда «русской партии», но на дух не переносивший малограмотного автора «Брусков». Зато вошли С. Бабаевский, А. Первенцев, И. Падерин, С. Васильев, и душевно, и по литературным убеждениям близкие новому/старому главному редактору.
Тем не менее надеждам, что обновленный «Октябрь» станет трибуной национал-большевизма, сбыться не удалось. То ли встревоженный, то ли вдохновленный оттепельными настроениями и читателей, и власти Панферов, который считал, что «Храпченко сам – весь сплошная ошибка»77, став к рулю, повел себя абсолютно по-храпченковски, то есть попытался превратить журнал в орган консолидации всех литературных сил – от унылых последышей социалистического реализма до фрондеров-прогрессистов. Так что и «Время больших ожиданий» Паустовского, отвергнутое Твардовским, опубликовал (1959, № 3–5), и пробивал сквозь цензуру напечатанную уже после смерти Панферова повесть Э. Казакевича «Синяя тетрадь» (1961, № 4), чего не удалось Твардовскому.
В конце концов, – говорит М. И. Твардовская, – автору надоело ждать появления своей вещи в печати; он забрал повесть из «Нового мира» и почти сразу опубликовал ее в «Октябре». <…> «Несчастному Поликарпову» А. Т. не преминул высказать негодование по поводу правовых порядков, позволивших Ф. Панферову («Октябрь») сделать то, что не позволялось Твардовскому78.
Да и стихи печатались в журнале все тех же «детей XX съезда» и все так же к неудовольствию записных патриотов и начальства. То из подборки Вознесенского (1959, № 10) цензура вынет стихотворение «Последняя электричка», в котором, по мнению начальника Главлита П. Романова, «извращается советская действительность, содержится оскорбительный выпад против всей нашей молодежи»79. То анонимный критик заявит, что стихотворение Евтушенко «Ты спрашивала шепотом…» (1959, № 4) есть «пример беззастенчивой пошлости»80, а Отдел культуры ЦК в связи с этим сочтет «необходимым указать редакции журнала „Октябрь“ на ее неразборчивость в отборе материала для печатания»81.
Но до смертного боя все-таки не доходило, Панферов чувствовал себя и был на месте, и после его кончины в сентябре 1960 года замену нашли только через три месяца. Зато какую! – Всеволод Кочетов, в начале 1950-х до белого каления доведший ленинградских писателей, а потом превративший «Литературную газету» в форменное пугало.
На первых порах и он, впрочем, редакционную политику «Октября» через колено не ломал. Выполняя прямое распоряжение Хрущева, пропустил в печать одобренную еще Панферовым «Синюю тетрадь» Э. Казакевича (1961, № 4), опубликовал «Ни дня без строчки» Ю. Олеши (1961, № 7–8), бесперебойно печатал стихи И. Сельвинского, П. Антокольского, Вл. Соколова, открыл широкой публике В. Шукшина (1961, № 3; 1962, № 1, 5), Н. Рубцова (1964, № 8, 10), И. Волгина и (в том же номере – 1962, № 9) В. Соснору. Во всяком случае, готов был прибрать к рукам бесхозные, как ему казалось, таланты.
И часто ошибался в выборе фаворитов. Вот Шукшин, которого Кочетов мало того что расхвалил в интервью «Комсомольской правде» (16 ноября 1962 года), так еще и рекомендовал к изданию его первую книгу «Сельские жители» (1963) и даже пробил молодому писателю, бездомному после института, московскую прописку. Но тут В. Некрасов, подружившийся с Шукшиным, передал папку с его рассказами в редакцию «Нового мира»82, и, – вспоминает А. Берзер, ведавшая там прозой, – «кто-то сказал, увидев у меня эту папку: – Знаете, он напечатался в „Октябре“. Я стала читать рассказы. Они не имели никакого отношения к этим словам»83. И пусть Шукшин не стал таким истым новомирцем, как сам Некрасов, но последовавшие одна за другою 6 публикаций у Твардовского автоматически исключили для него возможность и дальше печататься у Кочетова.