Сергей Чупринин – Оттепель как неповиновение (страница 22)

Дело в том, что и «Новый мир», и «Молодая гвардия», и позднее – «Наш современник», как казалось и до сих пор кажется многим, стояли если и не на тождественных, то, во всяком случае, на смыкающихся позициях.

Совпадали, хотя бы частью, пристрастия в области прозы (так, и П. Глинкин, В. Чалмаев, с одной стороны, и Е. Дорош, И. Дедков, – с другой, высоко оценили «Привычное дело» В. Белова). Совпадала до известной степени и фразеология, так что вынесенные «молодогвардейскими» авторами на знамена девизы народолюбия, усиленного внимания к национальному характеру, к отечественной истории и культуре, интереса к жизненному укладу и нравственным ценностям русского крестьянства должны были бы вроде найти сочувственный отклик в стане «новомировцев». Напомню, что В. Лакшин, цитируя М. Теплинского, определял существо «новомировства» так: «Народ как главный предмет повествования, интересы народа как критерий оценок и основная тенденция, счастье народа как конечная цель общественной борьбы» (1967. № 8. С. 236). Напомню и то, что многие близкие к «Новому миру» писатели подозревали, случалось, руководителей журнала в «непереваренной почвеннической фанаберии», в том, что «весь „Новый мир“ <…> крутится где-то в этой вселенной, ядром которой является нечто, называемое „почвой“ или, скажем, „родной землей“»[231].

Такое представление было, надо полагать, достаточно распространенным, что и объясняет, мне кажется, причины, по которым после разгрома «Нового мира» многие высоко ценимые им прозаики (В. Белов, В. Астафьев, В. Распутин, В. Шукшин, В. Лихоносов) стали печататься по преимуществу в «Нашем современнике». Благодаря и этому, и усилиям критиков «Нашего современника», вскоре после смерти Твардовского принявшихся клясться в верности его заветам, постепенно обрела права гражданства и мысль о том, что именно этот журнал является прямым преемником и наследником «Нового мира». Уверен в этой связи, что едва ли не все из ныне живущих авторов громокипящего письма «Против чего выступает „Новый мир“?» (давайте все-таки «поименно вспомним всех, кто поднял руку», то есть М. Алексеева, С. Викулова, С. Воронина, В. Закруткина, Ан. Иванова, С. Малышкина, А. Прокофьева, П. Проскурина, С. Смирнова, В. Чивилихина, Н. Шундика) многое бы дали сегодня, чтобы забылись и факт его публикации в «Огоньке» (1969. № 30), и упоминавшаяся выше полемика между «Новым миром» и «Молодой гвардией»[232].

Между тем все это было, и представление об истинной позиции «Нового мира» будет заведомо искаженным, если мы не отметим, что во второй половине 1960‐х годов ему приходилось сражаться на двух фронтах: и против литбюрократов-догматиков, чью точку зрения наиболее полно выражал кочетовский «Октябрь», и против тех, о ком при самом зарождении «неославянофильской» тенденции саркастически высказался И. Дедков: «Бывает монополия на торговлю водкой и табаком, на истину, бывает монополия на патриотизм. Похоже, что перед нами претензия именно такого рода» (1969. № 3. С. 232).

Так против чего же действительно выступал в данном случае «Новый мир»? От чего он хотел оградить, предостеречь хороших писателей – в том числе и «своих», «новомирских», – подвергшихся нещадному захваливанию, заласкиванию на страницах сначала «Молодой гвардии», а затем и других печатных изданий этой ориентации? Что смешило, что раздражало и возмущало ближайших сотрудников Твардовского?

Прежде всего, конечно, претензии, притязания новоявленных «ура-патриотов» на «исключительность своих чувств ко всему отечественному», от чего недалеко не только «до беспощадной расправы с Корбюзье… а заодно со зловредным Пикассо и, уж конечно, с Сезанном, с которого, оказывается, и началась обывательщина» (Л. Волынский. 1967. № 2. С. 256–257), но и «до национального высокомерия и кичливости, до идеи национальной исключительности и превосходства русской нации над всеми другими, до идеологии, которая несовместима с пролетарским интернационализмом» (А. Дементьев. 1969. № 4. С. 221).

Будем, впрочем, объективны.

Заметим, в частности, что, ставя вопрос столь остро и, главное, как бы переводя его из плана умонастроения и мироощущения (а именно в этих пределах старались тогда высказываться П. Глинкин, В. Кожинов, В. Чалмаев и др.) в план мировоззрения и, в случае со статьей А. Дементьева «О традициях и народности», в план политизированной фразеологии, критики «Нового мира» скорее предугадывали позднейшее развитие этой тенденции, нежели описывали ее состояние по данным на конец 1960‐х годов. Диагноз, в принципе верный и тогда, держался, иными словами, не только на симптоматике, наглядно проявленной в тексте «неославянофильских» сочинений, но и на интуиции критиков-диагностов, на их, наконец, знании того, что стояло за текстом и что вызвало его к жизни.

Это свидетельствовало, само собою, о зоркости «новомирских» критиков. Но это же, во-первых, давало их оппонентам повод восклицать – с хорошо отрепетированным, а иногда и искренним негодованием, – что критики «Нового мира», «фальсифицируя факты, произвольно истолковывая отдельные мысли авторов „Молодой гвардии“ и произведения целиком»[233], приписывают им и то, в чем они решительно неповинны. А во-вторых, упрек в отходе от принципов марксистско-ленинской идеологии, с каким А. Дементьев первым, кажется, обратился к «ура-патриотам», оказался недостаточно эффективным. Он, с одной стороны, провоцировал критику на схоластические споры о том, как дóлжно толковать те или иные цитаты из Маркса, Ленина, партийных документов. А с другой, создавал вокруг «неославянофильства» весьма выгодный для него и сравнительно безопасный – опять-таки в тех условиях – ореол «оппозиционности», «еретичества» и едва ли не «великомученичества».

Тем более что «чувство ко всему отечественному» было у сторонников нового курса и впрямь «исключительным». Они – и это не могло не вызвать симпатии среди значительной части интеллигенции – попытались «амнистировать», обелить и идеализировать те линии, те фигуры и те произведения былого, к которым на протяжении десятилетий было принято критическое, а порою и резко критическое отношение (имеются в виду и разного рода «отцы церкви», и деятели классического славянофильства, и философы религиозного возрождения в России начала XX века, и литераторы с репутацией «реакционеров» и т. д. и т. п.). И напротив, они под весьма сильное подозрение поставили то, что десятилетиями – и в сильно обуженном, подчас шаржированном виде – навязывалось средней и высшей школой, печатью, партийными пропагандистами и вообще, условно говоря, «начальством» (то есть революционных демократов, художников-передвижников, деятелей освободительного движения и т. д. и т. п.).

Во всем этом, согласитесь, был соблазн свежести, соблазн новизны – не меньший, чем, например, в призывах не искать, как это предписано традицией, противоречия в творчестве и мировоззрении Гоголя, Толстого, Достоевского, других русских классиков, а принимать их целиком и с безоговорочным благоговением.

Л. Волынский мог, скажем, сколько угодно сожалеть, что И. Глазунов, испытывая к Достоевскому «влечение особое», «из огромного наследия писателя… извлекает прежде всего „почвенничество“, то есть реакционную, славянофильскую, давно по справедливости оцененную критикой часть его мировоззрения» (1967. № 2. С. 255). Все равно можно было не сомневаться, что если и не интеллектуальное, то чисто эмоциональное сочувствие многих читателей будет – в этом, по крайней мере, вопросе – не на стороне «правоверного» «новомирца», сомкнувшегося вдруг в оценках с В. Ермиловым и М. Гусом, а на стороне тех, кто вытаскивает на белый свет то, что долгие десятилетия таилось под спудом и маркировалось как нечто «крамольное», «полузапретное». Причем, соблазненный эмоциональной привлекательностью подобных инициатив, «рядовой» читатель мог, пожалуй, в данном случае снисходительно отнестись и к натяжкам, и к подтасовкам, и к проявленной «ура-патриотами» «беззаботности по части знаний», которая у «новомирцев» не вызывала ничего, кроме гомерического хохота и насмешек (см.: А. Дементьев. 1969. № 4. С. 216).

То же можно сказать и применительно к освещению отечественной истории, и – с существенными на сей раз оговорками – к тому, сколь по-разному в полемике между «Новым миром» и «Молодой гвардией» истолковывалась проблема национального характера, национальных традиций и национального своеобразия русского пути.

«Новый мир» – напомню уже отчасти говорившееся – неколебимо стоял на позиции, точнее всего выраженной сначала Чаадаевым: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, преклоненной головой, запертыми устами», – а затем Некрасовым: «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей». Он требовал и доискивался полной правды – часто неприятной для национального самолюбия. Он гневался, когда видел и в былом и в настоящем холопство, нравственную неопрятность, социальную и умственную апатию, косность, стадное чувство, неприязнь к любому проявлению независимости. Он находил, что все эти качества – закономерное следствие деспотизма и вызванных им нищеты и бескультурья. Он настаивал на необходимости радикальных перемен и свою веру в великую будущность народа и государства впрямую связывал с социальным прогрессом, с улучшением материальных условий труда и быта, с демократизацией общественной жизни, с распространением, наконец, просвещения и «цивилизованности».