Сергей Чупринин – Оттепель как неповиновение (страница 15)

Вместе с Ивинской Рудный отправился в Переделкино, но

увы, план не осуществился. <…> Когда требовалось, Б. Л., надо сказать, умел быть резким, «жестоким», как говорила мама. И мне до сих пор очень интересно, как, какими словами он выпроводил делегата? Для него, в отличие от меня, здесь не было даже поводов для размышлений[210].

«Я не хочу подлизываться к своему правительству», – сказано ясно и недвусмысленно[211].

Ведь «стрела уже выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст» (Т. 11. С. 620).

30 июля 1957 года Бог дал для начала публикацию перевода двух глав и нескольких стихотворений из «Доктора Живаго» в варшавском журнале Opinie, и уже 30 августа Д. А. Поликарпов и его сотрудник Е. Ф. Трущенко в докладной записке предложили, во-первых, «обратить внимание польских товарищей на недружественный характер журнала „Опинье“», чтобы вызвать, соответственно, «прекращение дальнейшей публикации сочинения Пастернака», а во-вторых,

рекомендовать Секретариату Правления Союза писателей СССР и редколлегии «Литературной газеты» по получении ежеквартальника «Опинье» организовать публикацию открытого письма группы видных советских писателей, в котором подвергнуть критике позиции этого журнала[212].

Первое предложение было реализовано тотчас же, и под давлением то ли советских, то ли послушных им «польских товарищей» проштрафившийся журнал закрыли. А вот с публичной оглаской решено было, видимо, повременить.

Как повременили и с оглаской состоявшего двумя неделями ранее первого – пока еще келейного – судилища над Пастернаком.

Он, сказавшись нездоровым, на заседание секретариата правления СП СССР, где 16 августа разбирали, по словам Федина, «историю передачи Пастернаком рукописи своего романа итальянскому изд<ательст>ву в Риме»[213], не явился. Так что на этом заседании «характера 37‐го года, с разъяренными воплями о том, что это явление беспримерное, и требованиями расправы» (Т. 10. С. 250), как в письме Нине Табидзе от 21 августа оценил его Пастернак, «как всегда, первые удары приняла на себя О. В. <Ивинская>» (Там же), и она же на следующий день устроила Борису Леонидовичу встречу с Поликарповым в ЦК, а затем и с Сурковым, возглавлявшим тогда Союз писателей.

Причем – это очень важно – если братья-писатели на своем заседании Пастернака обличали, напирая, прежде всего, на идеологическую неприемлемость «Доктора Живаго» («Сама идея доработки романа была сочтена абсурдной» – там же), то большие начальники покаяния от автора не требовали.

Со мной, – вспоминает Пастернак, – говорили очень серьезно и сурово, но вежливо и с большим уважением, совершенно не касаясь существа, то есть моего права видеть и думать так, как мне представляется, и ничего не оспаривая, а только просили, чтобы я помог предотвратить появление книги, т. е. передоверить переговоры с Ф<ельтринелли> Гослитиздату, и отправил Ф. просьбу о возвращении рукописи для переработки (Там же).

Дав санкцию на очередную отправку в Милан такой просьбы от его имени, Пастернак не сомневался, что «<…> никакие просьбы или требования в той юридической форме, какие сейчас тут задумывают, не имеют никакого действия и законной силы и ни к чему не приведут <…>» (Там же. С. 261).

А власть… Власть на что-то еще надеялась. Или делала вид, что надеется.

Во всяком случае, 17 октября Пастернаку даже дали напечатать в «Литературной газете» стихотворение «В разгаре хлебная уборка…»[214].

Правда, как небезосновательно замечает Е. Б. Пастернак, это было «странное, почти издевательское стихотворение» (Т. 11. С. 678), однако чуткие современники автора романа – процитируем дневниковую запись Гладкова от 26 октября, – в самом факте публикации увидели намек на то, «что конфликт с ним ССП как-то временно уладился»[215].

Именно что временно.

Потому что спустя месяц, 23 ноября, «Доктор Живаго» на итальянском языке все-таки выйдет в Милане.

И уже 6 декабря Пастернаку из Гослитиздата будет направлено письмо, подписанное директором Г. Владыкиным и главным редактором А. Пузиковым, где сказано:

Ввиду нарушения Вами пункта 1 издательского договора за № 8879, заключенного 21‐го января 1957 года на роман «Доктор Живаго», издательство считает этот договор расторгнутым[216].

Дальнейшее известно: и безуспешные попытки принудить Пастернака к осуждению итальянских издателей, и выдвижение романа сразу пятью номинаторами[217] на Нобелевскую премию, и лавинообразные издания романа в переводе на французский (июнь 1958 года), английский (сентябрь), немецкий (октябрь), китайский и другие языки, и «пиратский» выход книги в Голландии на русском языке (24 августа)…

Известны и беспомощные попытки властей хоть как-то если уж не предотвратить, то обезвредить неминуемое. Так, в записке Отдела культуры ЦК КПСС, датируемой 10 октября, сообщается, что

в связи с предполагающимся присуждением Б. Пастернаку Нобелевской премии, секретари Союза писателей тт. Сурков и Полевой вносят предложение о срочном издании в СССР его романа «Доктор Живаго» небольшим тиражом (5 или 10 тыс. экземпляров); предлагается почти не пускать книгу в продажу, а распределить ее в основном по закрытой сети.

Бог знает, снизило ли бы это накал «всенародного возмущения», охватившего всю страну в конце октября. Гадать ни к чему, ибо, комментируя поступившее предложение, Б. Ярустовский и И. Черноуцан, которые подписали Докладную записку в ЦК, заявили, и высшая власть с ними согласилась, что «поспешное издание у нас романа, выдвигаемого на Нобелевскую премию, все равно будет использовано для клеветнических измышлений об отсутствии в СССР „свободы творчества“». Отсюда и вывод: «Отдел культуры ЦК КПСС считает поэтому нецелесообразным издание романа Б. Пастернака „Доктор Живаго“»[218].

Как бы то ни было, спустя еще две недели

23 октября 1958 года в 15.20 Эстерлинг вошел в гостиную Нобелевской библиотеки в Стокгольме и объявил ожидавшим его журналистам: «Это Пастернак»[219].

То, что произошло потом, равно как и вся история присуждения Пастернаку Нобелевской премии, тысячекратно описано в мемуарной и научной литературе. Поэтому остается лишь сказать, чему научилась власть, обжегшаяся на «Докторе Живаго».

Во-первых, она стала куда пристальнее следить за бесконтрольным распространением любых произведений, не прошедших предварительную цензуру, то есть за всем тем, что будет названо самиздатом.

Во-вторых, гражданам СССР стало несравненно труднее сообщаться с заграницей: письма, отправляемые обычной почтой, перлюстрировали, письма и бандероли, пересылаемые с оказией, изымали[220], а их авторов подвергали всяческим карам – как это произошло, например, с Юлианом Оксманом, за переписку с Глебом Струве в 1964 году исключенным из Союза писателей и изгнанным из Института мировой литературы.

В-третьих, несанкционированная публикация за рубежом отныне однозначно рассматривалась как повод либо для публичной травли (здесь выразителен пример с появлением «Преждевременной автобиографии» Евг. Евтушенко на страницах французского еженедельника «Экспресс» в 1963 году), либо для уголовного преследования и судебной расправы (надо ли напоминать о процессе 1966 года над Терцем-Синявским и Аржаком-Даниэлем?).

Свои выводы сделали и в литературных журналах. Вадим Кожевников, который в 1956 году всего лишь, не оповещая инстанции, по телефону отказал Пастернаку в публикации, в 1960‐м, оказавшись в аналогичной ситуации, незамедлительно – чтобы «посоветоваться» – отправил рукопись гроссмановской «Жизни и судьбы» в ЦК КПСС, оттуда она ушла в КГБ и… дальнейшее опять-таки известно. Да и Твардовский, получив «Один день Ивана Денисовича», не рискнул в одиночку сражаться с цензурой, а выжидал почти год, пока не удастся получить высочайшее благословение.

С относительной, конечно же, относительной вольницей оттепельных 1950‐х было покончено на долгие десятилетия.

А русским писателям…

Русским писателям был дан урок – «не отделываться дозволенным, а <…> рисковать крупно, радостно и бессмертно» (Т. 10. С. 254).

Как это сделал Борис Пастернак.

Позиция: литературная критика в журнале «Новый мир» времен Александра Твардовского: 1958–1970 годы

Секретариат правления Союза писателей СССР удовлетворил просьбу об освобождении К. М. Симонова от обязанностей главного редактора журнала «Новый мир». Главным редактором журнала утвержден А. Т. Твардовский.

Бюро секретариата правления Союза писателей СССР утвердило первым заместителем главного редактора и членом редколлегии журнала «Новый мир» Д. Г. Большова, заместителем главного редактора и членом редколлегии О. П. Смирнова. Членами редколлегии утверждены также В. А. Косолапов, А. И. Овчаренко, А. Е. Рекемчук.

От обязанностей членов редколлегии журнала «Новый мир» освобождены И. И. Виноградов, А. И. Кондратович, В. Я. Лакшин, И. А. Сац.

О времени и о Деле, замкнутом в эти календарные рамки или, лучше сказать, размыкающем их, еще будут написаны книги. Они уже, кажется, частью написаны. Или пишутся, и в них, нет сомнения, день за днем будут воспроизведены и хроника работы над 138 журнальными номерами, и история взаимоотношений «Нового мира» с инстанциями, цензурой, Союзом писателей, авторским активом и широкой читательской аудиторией.