Сергей Чупринин – Оттепель как неповиновение (страница 12)

И составители альманаха, мечтавшие не «зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут»[161], испугались. Отчетливая контрреволюционность романа для них, стремившихся всего лишь либерализовать советскую литературную действительность, была неприемлема, как, равным образом, и для Пастернака была неприемлемой осторожность и половинчатость

этих, якобы свободных, писательских журналов. Лучше уж, – вспоминает его слова Е. Б. Пастернак, – государственные, в них все ясно, что можно говорить, а что нет. А тут вроде все можно, тогда как из чувства взятой на себя ответственности они боятся вообще что-либо сказать (Т. 11. С. 698).

Для отказа нашелся, разумеется, благовидный повод:

В «Докторе Живаго» около сорока печатных листов – уже поэтому он не мог появиться в нашем сборнике, для которого мы с трудом выбивали из Гослита в лучшем случае пятьдесят. Но, – продолжает рассказ Вениамин Каверин, – была и более серьезная причина: роман не понравился Казакевичу, который отозвался о нем очень резко.

– Вы можете представить себе Пастернака, который пишет о колхозах? – с раздражением спросил он меня.

– Не без труда.

– Ну вот. А он пишет – и очень плохо. Беспомощно. Есть прекрасные главы, но он не отдаст их нам.

– Как вы думаете, почему он встретил нас так сурово?

– Потому что «Литературная Москва» для него – компромисс. Ему хочется, чтобы завтра же была объявлена свобода печати[162].

Что же до писательского кооперативного издательства, то выпуск «Доктора Живаго» отдельной книгой действительно с 28 июля 1956 года находился в его первоочередных планах. Однако из этих прожектов, бурно обсуждавшихся битых два года, ничего не вышло. «Современник» ни в виде издательства, ни в виде журнала так и не появился. После венгерских событий осени 1956 года «фрондирующая группа московских литераторов»[163] – членов редколлегии и авторов «Литературной Москвы» была разгромлена и принуждена к покаянию, пока наконец решением сначала общего собрания московских писателей (11 июня 1958 года), а затем и Президиума СП СССР (2 декабря того же года)[164] издание кооперативного альманаха вообще не было прекращено.

Надеяться было больше не на что.

Пастернак и не надеялся – решение он уже принял.

И возникает вопрос: когда?

Зинаида Николаевна Пастернак и Ольга Всеволодовна Ивинская здесь единодушны: внезапно, в ходе едва ли не случайного разговора[165] с Серджио Д’Анджело, журналистом и посланцем миланского издателя Джанджакомо Фельтринелли.

К этому же выводу в одном из своих (существенно, впрочем, расходящихся в деталях) мемуаров клонит и сам Д’Анджело:

Когда я подошел к цели моего визита, он казался пораженным (до этого времени он, очевидно, никогда не думал о том, чтобы иметь дело с иностранным издательством) <…> Я дал понять <…> что политический климат изменился и что его недоверие кажется мне совсем неосновательным. Наконец он поддался моему натиску. Он извинился, на минуту скрылся в доме и вернулся с рукописью[166].

Сам Пастернак, – говорится в биографии поэта, выглядящей канонической благодаря многочисленным переизданиям, – возможно, и не решился бы отыскивать зарубежного издателя – не из‐за трусости, а из‐за беспомощности и вечного нежелания лично вмешиваться в биографию. Но когда судьба сама преподнесла ему подарок, направив в Переделкино итальянского эмиссара, – он не колебался[167].

Однако…

Вся весна и лето 1956 года (рукопись роздана по журналам, отказов пока нет) проходят у «беспомощного» Пастернака в разговорах о том, как хорошо бы увидеть ее напечатанной – пусть даже и не на родине.

Вот свидетельство Ивинской:

На «большой даче», беседуя с итальянским славистом Э. Ло-Гатто (автором монографий «История русской литературы» и «История русского театра»), Б. Л. уже говорил, что пойдет на любые неприятности, лишь бы его роман был опубликован. И лишь раздраженно отмахнулся, когда Зинаида Николаевна сказала: «Хватит с меня этих неприятностей»[168].

А вот Шаламова:

В 1956 году чехи прислали с Паустовским письмо Б. Л., предлагая издать «1905 год» и «Лейтенанта Шмидта» в «Избранном». Борис Леонидович категорически отказался. Я читал черновик ответного письма. Пастернак благодарит издателей за приглашение, но разрешение на издание этих сборников не дает. Если издатели действительно относятся к нему с уважением и могут помочь выполнить заветное желание поэта, пусть издадут его новый роман «Доктор Живаго», где он, Пастернак, отвечает на все вопросы искусства, жизни, истории и общества[169]. <…> Послано ли было это письмо, я не знаю» (Т. 11. С. 656).

Это все вроде бы разговоры. А вот и поступок: весной 1956 года Пастернак передает рукопись романа польскому поэту Земовиту Федецкому, одному из редакторов польского журнала «Опинье», – передает уже для публикации, которая в виде фрагментов была осуществлена летом 1957 года. Причем, – как 1 декабря 1958 года сообщил издатель журнала «Культура» Ежи Гедройц в письме переводчику Ежи Стемповскому, —

PIW <Государственный издательский институт – Państwowy Instytut Wydawniczy> намеревался в 1957 году издать роман, однако позиция ряда знатоков во главе с Федецким, считавших роман графоманией, серьезно задержала развитие всей истории[170].

Подневной летописи жизни и творчества Пастернака за эти годы пока не существует, поэтому мы не знаем, в какой последовательности в его жизни возникали эти «связники» с западным миром. Но то, что он их искал или, по крайней мере, осознанно шел им навстречу, несомненно, и здесь наиболее выразительно свидетельство Вяч. Вс. Иванова, рассказавшего, как он вместе с друзьями привез на пастернаковскую дачу Романа Якобсона, который прибыл в Москву для участия в работе Международного комитета славистов.

Я, – вспоминает Вячеслав Всеволодович, – поехал отдельно и оказался в Переделкине раньше их. <…> Борис Леонидович спросил меня: «Кома, как вы думаете? Я хочу ему передать роман, чтобы его там напечатали. Можно ли это сделать?» Я ответил, что, насколько я могу судить, Якобсон старается здесь быть в хороших отношениях со всеми, в том числе и с людьми официальными. Поэтому я сомневался в том, что согласится ли Якобсон сделать то, чего от него хотел Борис Леонидович. Полностью от этого замысла Пастернак не мог отказаться сразу, но с прямой просьбой к Роману Осиповичу не стал обращаться. Когда все собрались и уселись за стол, Борис Леонидович среди прочих тостов проговорил что-то и о том, что хотел бы видеть свой роман изданным – «чтобы он вышел за границей». Эти слова, сказанные как бы между прочим, но с подъемом, вызвали почти что окрик Зинаиды Николаевны: «Да что ты чепуху говоришь?!» Другие гости на них никак не ответили. Я так до сих пор и не знаю, догадался ли Роман Осипович о тайном смысле этого тоста – скорее всего, нет[171].

Изложение этого разговора любопытно сравнить с более ранними воспоминаниями Иванова о Якобсоне:

В общем потоке фраз о том, что он написал теперь, Пастернак упомянул и о своем желании увидеть роман напечатанным за границей. На это Якобсон никак не отозвался. Если у Пастернака в предыдущем разговоре со мной и мелькнуло намерение вовлечь Якобсона в эту свою затею, реакция того едва ли обнадежила Пастернака. Разговор не имел продолжения[172].

Продолжения, впрочем, и не потребовалось.

Роман Якобсон побывал у Пастернака в один из дней между 17 и 25 мая 1956 года. А 20 мая дачу в Переделкине навестил Серджио Д’Анджело.

И опять возникает вопрос: а отчего он, собственно, приехал к Пастернаку?

Согласно укоренившемуся мнению, которое он сам же и запустил в обращение, Серджио Д’Анджело, работавший тогда в итальянском отделе «Радио Москвы», по этому же радио услышал сообщение: «Скоро будет опубликован „Доктор Живаго“ Бориса Пастернака. Это роман, написанный в форме дневника, охватывающий первые три четверти века и оканчивающийся Второй мировой войной»[173].

Никаких других упоминаний об этом, в общем-то, странном радиосообщении (чего бы вдруг, ведь роман пока никем даже не принят к публикации?) в литературе нет, архивные разыскания не производились, так что остается верить на слово прыткому журналисту, по совместительству исполнявшему обязанности еще и литературного агента Дж. Фельтринелли. Во всяком случае, издателя он об этой новости известил и, как свидетельствует датируемая концом апреля переписка миланского редактора Валерио Рива с будущим переводчиком романа Пьетро Цветеремичем[174], получил распоряжение безотлагательно договориться с Пастернаком о переводе и издании его книги в Италии, как только она выйдет в СССР.

Спустя три недели Д’Анджело в компании еще одного сотрудника иновещания Владлена Владимирского направился в Переделкино – и, вместо ожидаемого всего лишь согласия на сотрудничество автора с Фельтринелли, после того как появится русское издание романа, увез с собою объемистую папку с рукописью.

Через несколько дней Д’Анджело вылетел в Берлин, куда для встречи с ним из Милана специально прибыл сам Фельтринелли. Папка «по всем правилам конспирации» была из рук в руки передана на станции берлинского метро – и маховик истории завертелся.

Завертелся он (правда, совсем по-другому) и в Москве, хотя здесь, как это ни покажется неожиданным, правил конспирации не придерживался никто.