Сергей Чухлеб – Лекции по истории западной философии Нового времени (страница 9)

Этот поворот в культуре привел, в том числе, и к весьма забавным последствиям. Вчерашний слуга Бога ныне сам превратился в «бога». Это, прежде всего, касается искусства. В тот момент, когда искусство стало светским и обрело массового светского потребителя, оно стало «сакрализироваться». Искусство превратилось в «священную корову», в некое священнодействие, а представители искусства стали маленькими богами или, выражаясь современным языком, гениями. Я называю этот феномен культурным фетишизмом.

Культурный фетишизм – явление, возникшее в последние два столетия, хотя определенные подвижки в эту сторону мы можем обнаружить уже в эпоху Возрождения. Впервые же идея «обоготворить» духовные сущности осенила Платона. Впрочем, платонизм был лишь одной из многих традиций Античности.

Фетиш – это идол, священный предмет, которому поклоняются дикари. Культурный фетишизм – это восприятие элементов, ценностей и артефактов духовной культуры в качестве Абсолютов, которым человек должен служить и поклоняться. Знание, сохранение, почитание (а еще лучше – создание) и усвоение этих абсолютов придает смысл и значение человеческой жизни. Жизнь вне служения этим абсолютам бессмысленна, бесполезна, порочна и, возможно, не нужна[8].

Для современного человека культура и, в частности, искусство превратились в фетиш. Духовный трепет, который испытывает какая-нибудь светская дама, посещая картинную галерею, консерваторию или театр, можно сравнить лишь с трепетом, который испытывал человек Средневековья, входя в храм. Тот, кто не посещает этот «храм», то есть не живет культурной, духовной жизнью, вызывает у этой дамы презрение и отчуждение. И она горда тем, что она – человек другого сорта.

Соответственно, статус представителей духовной культуры неизмеримо возрастает. Высшая ступень – звание гения. Гением нужно восхищаться, ему нужно поклоняться, ему должно служить, ибо оказаться причастным вечности можно лишь через причастность к жизни и творчеству гения.

(Да, кстати, чуть не забыл: гению нужно еще и многое прощать. К нему неприменимы мерки, с которыми мы подходим к обычному человеку. Ах, как я жалею, что не обладаю званием и статусом гения! Какое чудесное состояние! Какие удивительные, изысканные удовольствия! Вот, например, приходит ко мне в гости человек. Мы пьем кофе. И вдруг я ни с того ни с сего беру и плюю ему в чашку. Что скажет публика? «Негодяй, мерзавец, хулиган» – скажет публика. А вот если я, например, – Сальвадор Дали, то публика не только все простит, но еще и восхитится.

«Ах, как мучается творческая личность!» – посочувствуют самые проницательные: «Интересно, что он этим хотел сказать? Должно быть, что-то глубокое».)

Одно из важнейших событий культурной революции Нового Времени это возникновение науки.

Безусловно, наука существовала и в Средние Века, и в века Античности, но ее примитивный умозрительный характер часто дает повод многим современным исследователям обозначать ее в качестве «протонауки» (преднауки). Наука в современном смысле этого слова, наука, базирующаяся на современных стандартах исследования и доказательства, стала формироваться лишь с XVI века. Этот процесс был столь бурным и стремительным, что часто в научной литературе можно встретить термин «научная революция XVI–XVII вв.»

В это время был открыт такой важнейший метод, как эксперимент. Ни Античность, ни Средневековье экспериментального метода не знали. Иногда, в качестве возражения приводят пример Архимеда с его погружением предметов в жидкость. Это хороший пример, который как раз и доказывает мой тезис.

Во-первых, необходимо помнить, что Архимед практиковал в области наук «продуктивных», то есть наук, занимающихся практической деятельностью. Если вы помните, согласно классификации Аристотеля – это самый низший, самый неинтересный вид наук. Кроме того, изыскания Архимеда оказались маргинальными по отношению к высокой науке Античности.

Во-вторых, интуитивно нащупав экспериментальный метод, Архимед так и не понял, что этот метод имеет универсальный характер в изучении природы. Он просто констатировал, что данную проблему – нахождение объема тела – можно решить данным способом. Лишь философы и ученые Нового Времени (а тогда это было одно и то же) осознали универсальность и эвристический (познавательный) потенциал эксперимента.

Открытие экспериментального метода стимулировало стремительное развитие науки. Ее фактуальная база стала стремительно расширяться. Уже одно это обстоятельство преобразовало весь облик науки.

Кроме того, умножение фактического материала способствовало развитию математических методов. В итоге, эксперимент и математика преобразовали науку, придав ей точность и основательность в суждениях.

Все более нарастающий объем знаний о мире необходимо было упорядочивать и классифицировать. Появляются отдельные научные дисциплины, частные науки. Первая из них – физика. До определенного момента физика все еще «ютится» в рамках философии. Мы видим, что еще в конце XVII века создатель современной физики Исаак Ньютон воспринимает себя в качестве философа, а свою деятельность – как деятельность в области экспериментальной и натуральной философии (философия природы). Его главное произведение, посвященное основам механики, называется «Математические начала натуральной философии». Но уже в XIX веке физика выступает как отдельная, частная наука, имеющая мало общего с философией. Более того, теперь она относится к философии подозрительно и враждебно, противопоставляя ее умозрительным, крайне сомнительным выводам свое конкретное и точное знание о мире.

Новая наука все более освобождается от умозрительных, метафизических предрассудков. Радикально меняется и характер ее мировоззрения.

Теперь она познает не храм мироздания, созданный Богом, и не самого Бога, но лишь скопление материи, именуемой «Природа». Естественно, этот переворот случился не в один день. Речь идет, во многом, о постепенном перерастании старого в новое.

«Почти все, чем отличаются нынешние времена от более ранних веков, обусловлено наукой, которая достигла своих наиболее поразительных успехов в XVII веке. Итальянское Возрождение, хотя оно и не относится к средневековью, не относится и к Новому времени; его можно сравнить с лучшим периодом Греции. XVI век, с его засильем теологии, более средневековен, чем мир Макиавелли. Новое время, насколько это касается духовных ценностей, начинается с XVII века. Нет такого итальянца эпохи Возрождения, которого не поняли бы Платон или Аристотель; Лютер привел бы в ужас Фому Аквинского, но последнему было бы нетрудно понять его. С XVII веком дело обстоит иначе: Платон и Аристотель, Фома Аквинский и Оккам не смогли бы понять Ньютона… Следствием рассмотренной нами научной деятельности было то, что взгляды образованных людей совершенно изменились. В начале века Томас Броун принимал участие в суде над ведьмами; в конце века такая вещь была бы совершенно невозможна. Во времена Шекспира кометы все еще были чудом; после опубликования «Начал…» Ньютона в 1687 году стало известно, что он и Галлей вычислили орбиты некоторых комет и что кометы так же подчинены закону тяготения, как и планеты. Власть закона установила свое господство над мыслями, делая невероятными такие вещи, как магия и колдовство.

В 1700 году мировоззрение образованных людей было вполне современным, тогда как в 1600 году, за исключением очень немногих, оно было еще большей частью средневековым». (11. 628–640).

Меняется и тип ученого. Он приобретает новый облик.

Ученый Античности – это философ, прогуливающийся по дорожкам сада и размышляющий о том, как устроен мир. У него нет особого желания исследовать окружающий мир «на ощупь». Даже такой прагматик и «эмпирист», как Аристотель, иногда попадает, сам не ведая того, в весьма сомнительные ситуации.

По поводу одной из них весьма ехидно высказался Джим Хэнкинсон. Хэнкинсон цитирует трактат Аристотеля «О рождении животных»: «У змей нет пениса, потому что они лишены ног, и нет яичек, потому что они слишком длинные». Далее автор весьма ехидно комментирует это место следующим образом: «Философ никак не обосновывает первое из этих утверждений, но, по-видимому, он имеет в виду, что пенис волочился бы по земле, и это причиняло бы его владельцу массу неудобств. Второе же утверждение следует из Аристотелевой теории воспроизводства. Он полагает, что сперма вырабатывается не яичками, а спинным хребтом, а яички служат лишь промежуточным звеном, местом отдыха спермы на ее длинном пути. Кроме того, в остывшем состоянии сперма не может выполнить свою животворную функцию, и чем дольше ее путь до места назначения, тем менее животворной она становится (в частности, именно поэтому, пишет Аристотель, мужчины с очень длинными пенисами бесплодны). А змеи тоже очень длинны, и если бы у них имелись, к тому же яички, где сперма останавливалась бы передохнуть, то она совсем остыла бы, и змеи были бы бесплодны. А поскольку это не так, то значит, и яичек у них нет». (30. С. 17) Автор несколько утрирует суждения Аристотеля, но, в целом, ему удается прекрасно передать умозрительный характер античной философии.

Еще хуже дело обстояло со средневековой наукой. В Средние Века наука переместилась в кельи монастыря[9] и приобрела совершенно книжный характер. Несколько утрируя, ситуацию можно описать так: