Сергей Чернов – Это я, Катрина (страница 2)
— Ваше Высочество, — уже в классе ко мне обращается Артём, за лето заметно раздавшийся в плечах. — Может, мы всё-таки отменим наше решение не участвовать в общественной жизни лицея?
Продолжает вчерашний разговор на классном часе. Наша классная дама, англичанка Людмила, очень переживает по этому поводу. Но королевское слово сказано. К тому же нам это элементарно выгодно, лицейские мероприятия не отвлекают от учёбы.
— В общественной жизни мы ещё как участвуем, наше королевство сильно расширилось, — намекаю на то, что практически весь математический факультет присягнул на верность Ледяной королеве.
Только новенькие семиклассники за бортом. Но к ним мы будем присматриваться до следующего полугодия.
— В культурной жизни лицея, — поправляется Артём.
— А нам это зачем?
— Ну, «Осенний бал» тот же…
Схватываю мгновенно. Отрокам хочется всё-таки прорваться на кремлёвскую ёлку. Вздыхаю тяжко:
— Артём, я всё равно не смогу участвовать. Мне физические нагрузки запрещены.
Парень огорчается всем лицом, но всё же не отстаёт:
— Сценаристом и режиссёром запросто сможешь.
— Смогу. Я и в прошлый раз в таком же качестве работала. Сейчас даже не знаю… сольный выход королевы такого эффекта не даст. А все невольно будут сравнивать с нашим предыдущим выступлением. Это должно быть лучше, понимаешь? Есть идеи? Нет? Вот и у меня нет.
Отменить постановление королевы они могут. Общим голосованием, как в Конституции записано. Просто не принято у нас поперёк Ледяной идти. Не комильфо.
Звонок обрывает все разговоры. Сейчас у нас химия. В этом году органическая и мне уже незнакомая.
5 сентября, четверг, время 18:10.
Москва, квартира Молчановых.
— Скажи, Эльвира, ты нарочно так делаешь? — от непривычной дозы ласковости в моём голосе женщина напрягается.
Передо мной стоит чашка с чаем, аромат которого украшен лимоном, и моё любимое безе.
— Я ведь тебе говорила, что сладкого мне нельзя, — пока удаётся придушивать рвущееся наружу раздражение. — Так ты, небось, ещё сахару не меньше двух ложек бухнула?
Наблюдаю, как она с опаской убирает и чай, и пирожное. Под моим взглядом, как под прицелом двуствольного оружия. Детки притихают. Всегда поражалась, насколько они чувствительны к общему эмоциональному фону. Наверняка эволюционное приобретение. Детёныши должны вести себя предельно тихо, когда родители пребывают в напряжении. Опасный враг рядом!
Наливаю в бокал кипятку и ухожу в свою комнату, оставляя пришибленную мачеху с детьми.
Семёныч промахнулся всего на пару дней со своими подозрениями. Именно сейчас у меня начинаются «эти дни». Вздыхаю. Наверное, поэтому и сорвалась на Эльвиру. Нахожу мелкое утешение в том, что посуду мыть не придётся. Мачеха не посмеет сейчас напоминать.
Немного стыдно становится, когда осознаю, что она меня натурально боится. И то. Домашняя милая девочка не смогла бы жестоко избить её неугомонного бывшего, как и не могла бы хладнокровно зарезать двух сильных мужчин. Совесть колет, потому что некрасиво запугивать своих близких. С другой стороны, я — девушка, а не машина, да ещё в подростковом возрасте. Физиологическим реакциям Даны противодействовать постоянно невозможно и опасно. Стараюсь играть на них, а не подавлять силой. Эмоциональная неустойчивость у девочек неизбежна и простительна им. А вот такая забывчивость у взрослого человека — нет!
Опять вспыхиваю…
Папахен вечером заходит. Эльвира не рискует и правильно делает. Прямо благодарна ей за это.
Тёплые сильные руки опускаются на плечи.
— Поссорилась с Эльвирой?
Вздыхаю. Придётся оправдываться:
— Немного.
— Она прямо испереживалась… ты ж должна понимать, что она не нарочно.
— Да я понимаю. Только пусть она ко мне сегодня не подходит, — чуть подумав, добавляю: — И завтра.
— Да-аночка!
— Пап, ну чего ты от меня хочешь⁈ Я больна, пережила огромный стресс, у меня месячные, я в пубертатном возрасте. Пап, тебе не стыдно? Я по определению просто обязана быть эмоционально нестабильной, а ты давить пытаешься!
Главное — стрелки перевести. И опять-таки: а в чём я неправа?
Не вижу его лица, он за спиной стоит, но явно улыбается. Гладит меня по голове — неожиданно это действует успокаивающе — и напоследок чуть дёргает за волосы. Не знаю, как он это делает. Но оставляет меня в умиротворённом состоянии.
8 сентября, понедельник, время 10:30.
Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия»
(собственность ордена Варвары Илиопольской).
Распахивается дверь в мою двухместную палату, где я благоденствую одна, лёжа на кровати. В проёме замирает и таращится на меня дама в изрядном возрасте. Я бы даже сказала: Дама. Прямая, словно трость, которая тоже присутствует. Высокая. Неисчезнувшая под грузом лет талия внушает подозрение о наличии старорежимного корсета. Закрытое тёмное платье в пол, шляпка и седые волосы. И что здесь надо прошлому веку? «Прошлый век» с видимым усилием отмирает:
— Девочка, может быть, ты поздороваешься и поможешь мне уложить вещи? — еле заметный наклон головы в сторону баула и саквояжа, стоящих за ней. — И пожалуйста, прими благопристойный вид!
Меня что, с порога записывают в бесплатную прислугу? О, Катрина умеет ставить подобных персонажей на место.
— Мадам, я гляжу, вы только с виду дворянка. Мадам, вы первая должны поздороваться и представиться. Это вы пришли ко мне, а не наоборот.
Непринуждённо меняю ногу. Дама опять каменеет лицом. А чё такого? Интенсивные физические нагрузки мне противопоказаны, но упражнения на гибкость никто не запрещал. Поэтому я решила зря время не терять. Вот с девяти часов и не теряю. Сейчас правая нога меняет левую и прижимается к ключице. Такой лежачий шпагат. Почему бы и нет? Я в шортиках? И что?
— Я уж не говорю о том, что вы даже не постучали. И кто только вас воспитывал? Надо бы выговор им выписать. Розгами на конюшне.
Дама открывает рот и тут же закрывает, потому что её надменные глазёнки замечают ещё одно важное обстоятельство. Я под капельницей и встать физически не могу. Иглу вытаскивать имеет право только медсестра. До обеда Моё Высочество обездвижено.
Непримиримо поджав губы, с видимой натугой волочит свою поклажу к свободной половине палаты. Но, вероятно, последнее слово страстно желает оставить за собой:
— Девочка, твоя смазливая внешность не даёт тебе права…
— На самозащиту? — максимально логично завершаю её фразу.
Старорежимная мадам снова поджимает губы (они настолько бесцветные, что заметить их эволюции — незаурядная задача) и затыкается. Надеюсь, надолго. А если нет, то у меня никогда не заржавеет.
Всё-таки упрятали меня в больничку. В субботу врач в клинике поглядел на мои анализы и забеспокоился. Вида, в силу профессиональной выучки, не подавал, но настоятельно рекомендовал госпитализацию. Кто я такая, чтобы спорить со специалистом? Тем более дело напрямую связано с моим драгоценным здоровьем. Да и родители не позволят манкировать такими советами.
Выдавила из него причину.
— Видимо, здорово вас накачали хлороформом. Сразу мы недооценили полученную дозу. У вас чрезвычайно крепкий организм, Молчанова, мы обманулись вашим внешне бодрым самочувствием.
Вот так вот! Оказывается, самочувствие у меня только внешне бодрое. С-сука Прохоров! Так что воскресенье пришлось посвятить обзвону друзей и сбором тревожного чемоданчика.
10 сентября, вторник, время 10:51.
Лицей, урок физкультуры.
— Почему Молчанова отсутствует? — физкультурник окидывает строй строгим взором и замечает потерю бойца.
Обращает взгляд на Ледяную, и строгость немедленно изгоняется терпеливым ожиданием. Королева величественно делает микроскопическое движение головой: из шеренги немедленно выскакивает секретарь-староста Дима:
— Её Высочество изволит пребывать в лечебнице со вчерашнего дня. Срочная госпитализация, Владимир Семёнович.
Учитель равнодушно пропускает мимо ушей нарушение общепринятых правил. Всегда так делал, в отличие от некоторых коллег, которые долгое время морщились. Кое-кто даже пытался протестовать. Протесты прекратились, когда до преподавательского корпуса дошло, насколько веселит их реакция ехидных лицеистов.
Несколько секунд физкультурник укладывает полученную информацию в голову, затем жалуется классу, что получается плохо:
— Понимаете, друзья мои, у меня как-то не стыкуются эти два понятия: Молчанова и госпитализация.
— Почему же, Владимир Семёныч? — немедленно встревает Паша, глаза которого начинают блестеть, как обычно при виде вдохновляющих перспектив. — Запросто стыкуются. Её Высочество легко может отправить на госпитализацию кого угодно.
— И даже в морг, ха-ха-ха! — Яша Зильберман так засиял от собственной шуточки отчётливо чёрного цвета, что привлекает всеобщее радостное внимание.
Он взвывает от восторга и валится на пол в истерике, когда Паша завершает его мысль:
— И там снова попадёт ей в руки. От Её Высочества так просто не избавишься. Даже смерть не спасение. Доберётся до самых печёнок, — глубокомысленно изрекает он.