Сергей Чернов – Это я, Катрина (страница 10)

А вот тут они попались! Придавливаю улыбку, когда отвечаю:

— Да. Присутствующие здесь Шашков Михал Михалыч, мой врач Литовкин Дмитрий Романович и сам Сергей Тигранович Алхоян прекрасно слышали, как в их присутствии Анна Теодоровна назвала меня «паскудницей» и «мерзавкой». Возможно, кто-то из медперсонала слышал. Наверняка, только не каждый осмелится выступить поперёк Сергея Тиграновича.

Кольберг уже с открытой насмешкой обводит всех глазами. Шашков не может встретить его взгляд открыто, Литовкин разводит руками, как бы говоря «что было, то было»…

— Это было в сердцах, — Алхоян подтверждает, но прямо тоже не смотрит.

А что он может? Вряд ли забыл, что я диктофон включала. Попробуй соври!

— Обычное её состояние, — не могу удержаться, поэтому Кольберг пригвождает меня взглядом.

— Теперь объясни нам, Дана, — завершает преамбулу великий магистр. — К чему это всё?

— Чтобы понять мотивацию поступков, для чего же ещё?

— Это можно было сформулировать коротко, Дана. У вас сложились неприязненные отношения. Всё.

В самом деле! Виновата, но не очень.

— Просто у меня нет опыта судебных тяжб, мессир. И с вашим стилем ведения дел я незнакома.

Вместо ответа Кольберг упёрся тяжёлым взглядом в Тренёва. Тот беспокойно возится. Кажется, кому-то прилетит попутно.

— Но это была увертюра, я правильно понял?

Подтверждаю и приступаю к финальному удару:

— Я заподозрила соседку в той самой пакости, в которой она обвинила меня. Случайно получилось. Я заметила, что моя зубная щётка в стакане стоит не так. Кто её мог передвинуть? Ответ очевиден, потому что соседка у меня одна. А зачем? Зачем она брала её в руки? На всякий случай я перестала ею пользоваться. Папа мне привёз новую, поставил замочек на мой шкафчик, таким образом я обезопасилась.

Меня останавливают. Дают придраться Тиграновичу:

— Скажи, Дана, а ты всегда так внимательна к мелочам?

— Когда общаюсь с врагами, то стараюсь быть предельно внимательной ко всему.

— Можешь привести пример? — Тигранович буквально втыкает в меня свой взгляд.

Пожимаю плечами:

— В прошлую нашу встречу на вас был другой галстук. В полосочку. Чёрный с бирюзовым.

Тигранович выглядит озадаченным, но не сдаётся:

— Какой галстук был у Михал Михалыча?

— В прошлый раз он был без галстука. Врачи на работе галстуков не носят.

— Сергей, ты всё? — на самом деле Кольберг не спрашивает — он обрывает. — Продолжай, Дана.

У-ф-ф-ф! Кажется, финал близко.

— Мне было всё-таки интересно, что делала с моей щёткой Анна Теодоровна, и я решила это выяснить. Как я это сделала, вы можете узнать сами. Я вела запись того разговора.

Тигранович насторожился:

— Почему ты не сказала в прошлый раз? — в меня опять втыкается его взгляд.

— Великий магистр не разрешал вам меня спрашивать сейчас, — срезаю и его вопрос, и его взгляд.

Магистр хмыкает и велит мне продолжать. Вытаскиваю телефон и включаю запись. Все слушают внимательно, Тигранович постепенно багровеет. Кольберг, чем ближе к концу, тем одобрительнее на меня смотрит.

— Сергей, тебе надо что-то объяснять или растолковывать? — насмешливо глядит на своего сподвижника.

Тигранович бурчит малопонятное, но прозрачное по контексту ситуации. Кольберг открыто начинает сиять:

— Сергей, я практически первый раз вижу, как тебя делают всухую. Девочка разыграла всё как по нотам, ха-ха-ха…

Все расслабляются, включая Алхояна. Только ему в противоположность — положительно.

— Выношу заключение. Жалоба Алхоян Анны Теодоровны признаётся безосновательной. А вот иск Даны Молчановой полностью справедлив. За исключением… нет, без исключений. Попытка нанесения ей физического вреда признаётся. Врачи говорят, что она могла чем-нибудь заразиться или занести в организм какие-нибудь токсины. Моральный вред тоже очевиден.

Вместо молотка великий магистр просто хлопнул ладонью по столу. Эффект не уступает.

— Дана!

Снова вскакиваю.

— Какую виру ты хочешь потребовать с семьи Алхоян?

— Пятьдесят тысяч! — отвечаю бодро.

Тигранович вскидывается, папахен прикрывает лицо рукой.

— Ты не слишком ли размахнулась, девочка? — кажется, Кольберг удивлён.

— Могу обосновать, мессир! — после разрешения продолжаю.

Ведь на самом деле это не всё. Есть у меня ещё козырь.

— Это не из-за поведения сошедшей с рельсов старушки. На самом деле во всём виноват Сергей Тигранович. Он допустил теоретически очень опасную ситуацию, связанную с его матерью. С одной стороны, он, как хороший и любящий сын, изо всех сил защищает свою маму. А с другой — он пропустил удар по своей матери с совершенно иной стороны!

Тигранович вскидывается, Кольберг чуть ли не впервые заинтересовывается делом всерьёз. Не спускают с меня глаз все.

— Он сам говорил, что она старше меня в пять раз. А какие неприятные спутники появляются у людей такого почтенного возраста? Увы, это деменция, склероз, Альцгеймер и прочие ментальные нарушения! Вот о чём вы не подумали, Сергей Тигранович!

Тут на него заинтересованно смотрят врачи. Заинтересованно и внимательно. В глазах загорается характерный профессиональный огонёк.

— Её давно надо было показать соответствующим специалистам, но вместо этого господин Алхоян по каждому капризу своей психически нездоровой мамы бросается на её мнимых обидчиков.

Кольберг останавливает меня жестом и обращается к врачам. Шашков встаёт и говорит очень уверенно:

— Основания для таких предположений есть. Нарушения общепринятых норм поведения могут провоцироваться не только психическими отклонениями, но и гормональным дисбалансом, например. Нам надо было сразу догадаться.

Возразить Алхоян против моего скоропалительного диагноза его матери не может. Иначе, какая альтернатива? Она по характеру подлая тварь? И как он это скажет? Впервые вижу Тиграновича растерянным. А вот врачи поглядывают на него эдак по-хозяйски. Как бы они и его к психиатрам не пристроили. Кольберг тем временем снова разрешает мне говорить. Я ведь не села.

— Теперь представьте, мессир, что на моём месте оказался бы кто-то из конкурирующего клана. Ведь не обязательно бы подобная история случилась в клановой лечебнице. Подумайте, какой урон понёс бы орден, если бы наше разбирательство происходило в имперском суде? Именно поэтому я и требую крупный штраф. Кстати, поправлюсь: половина суммы должна пойти ордену, репутацию которого господин Алхоян подверг гигантскому риску.

В этот момент впервые вижу Кольберга побагровевшим и разгневанным. Зато лысина Алхояна практически перестала блестеть. Это не аллегория — она тривиально вспотела.

Отец смотрит на меня ошарашенно. Да и не только он. Сажусь. У меня всё.

22 сентября, воскресенье, время 10:25.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

— Каждый раздел математики — это особое пространство со своими правилами. Населяют это пространство объекты с общими свойствами. Они разные, но подчиняются законам своего мира, — так начал свою лекцию Сашка.

И с этого момента мы с Викой слушаем его, постоянно борясь с желанием открыть рот.

Саша методично расправляется со всеми нашими математическими страхами и с поразительной лёгкостью заполняет образовавшиеся дыры в понимании. Время от времени переглядываемся с Ледяной, чуть ли не телепатически обмениваясь впечатлениями: «Это правда так легко и просто?»

Сашка возится, сидя прямо на полу, вольно и размашисто разрисовывая формулами и поясняющими стрелочками один лист за другим. Рисует на стуле, а мы сидим по бокам на кровати.

Пистимеев в ударе. Наши распахнутые в восхищении глаза и сосредоточенное внимание двух девочек неимоверной красоты заводит его безмерно. Только по истечении получаса якобы невзначай касаюсь коленкой его плеча. И предостерегающе смотрю на Ледяную: не вздумай брать с меня пример, убью! Вика отсылает мне еле заметную улыбку: это твой конь, и ты на нём ездишь. Надеюсь, я правильно истолковала.

Она-то в более выгодной позиции — в юбке, и не сильно длинной. Я в спортивных брючках. Поэтому заставила Вику накинуть на колени мою расстёгнутую толстовку. Не зря. Пару раз ловила моменты, когда в поле зрения Сашкиных глаз могли появиться соблазнительные коленки подруги.

— Саш, а интеграл — это объект? — это я пытаюсь умничать.