Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 6)
В избе у Ефросиньи было темно. Большов легонько стукнул согнутым пальцем по оконному стеклу. Как видно, Ефросинья его дожидалась, так как сразу открыла створку.
— У тебя никого нет? — спросил он шепотом, придвигаясь ближе к окну.
— Нету, Максим Ерофеич! — так же шепотом ответила Ефросинья. — Зайдешь, что ли?
— Заходить недосуг! Алеха был?
— Вот только что. Как ты его не встрел? Он, наверно, к поповской Вальке ушел. Велел передать: дескать, с делом управился. А какое дело — не знаю!
— Тебе и знать нечего. Будешь много знать — скоро состаришься, — более весело бросил ей в ответ Максим Ерофеич. — Молодец, Алеха!
Затем снова понизил голос до еле слышного шепота:
— Егорку-то Горбунова видала?
— Ага! Передала весь наказ, Максим Ерофеич! А он опять самогонки просил. Пришлось дать.
— Черт с ним, пусть лакает! От нас не убудет, абы порядок соблюдал. Ну, а еще что?
— Вечор Мексикант заходил. Тоже пришлось угощать. Налил шары до одури, молол тут пьяный-то, будто Пашка Рогов с Еремеевым на тебя хотят пуще нажать. Да и на других мужиков, которые побогаче. Поостерегся бы ты, Максим Ерофеич!
— Зубы сломают!
— Все ж таки! Да еще бы Феньку Кулезеня ты хоть малость приструнил. От него мне покою нет. Мало что даровую самогонку жрет, ко мне начал приставать. Вон он какой кобель здоровущий, разве я при своих женских силах супротив его смогу устоять?
— Но, но, ты смотри! — цыкнул Большов. — Обоим башки сверну, ежели что! Где надо, там тебя нет. Сколько еще мне говорить тебе насчет Пашки Рогова! Пошто его к себе затянуть не можешь? Перед Фенькой-то крутишься, а Пашка не такой же, что ли, мужик?
— Он же партейный.
— Ну, и что же партейный. Небось, в штанах ходит. А ты баба эвон какая мягкая. Все равно клюнет на приманку. Да приоденься получше: хватит корчить из себя монашку. Найди заделье поговорить с ним один на один. Дальше твоя забота, как мужика охмурить, мне тебя учить нечего. Все понятно?
— Да уж куда денешься, — вздохнула в темноте Ефросинья. — Сам-то ты, Максим Ерофеич, ночевать сегодня придешь?
— Ведь сказал же тебе: недосуг! Время теперич горячее, не до тебя!
Максим Ерофеич отодвинулся от окна, осмотрелся, вокруг было безлюдно, тихо. Не успел он однако сделать и десятка шагов, как из подворотни Ефросиньиного двора выскочила кошка, шарахнулась и большими скачками помчалась через площадь к церковной ограде. Максим Ерофеевич вздрогнул, свернул в сторону — и в обход. Наперерез ему от маячившего в темноте плетня выскочила вторая кошка, мяукнула и тоже помчалась к церкви. Большов испуганно произнес:
— Ох, чтоб вам сдохнуть, проклятым! Чур, чур меня!
Встреча с кошками словно подстегнула его. Он пошел быстрее, все время держась ближе к постройкам, где было темнее, явно не желая с кем-либо встретиться.
Возле просторного двора Прокопия Юдина он несколько сократил шаги, зорко вглядываясь вперед и прислушиваясь, затем открыл калитку и исчез в ограде за высокими тесовыми воротами.
Валька лузгала семечки и с интересом слушала недружелюбный разговор Большова с Санькой. Большова она тоже не любила и даже побаивалась, потому что всякий раз, когда он появлялся у них, в доме наступала необыкновенная тишина. В такие дни иногда отец бывал добродушен и милостив, а чаще зол и гневлив.
Тем не менее после ухода Большова Валька осуждающе сказала:
— Чего ты, Санька, перед ним нос задираешь? Небось, не ровня! Он эвон какой, а ты…
— Мне с ним из одной чашки кашу не есть! Пусть не лезет. Дорога широкая, так и шел бы по ней.
— Ох ты какой!
— Какой уж есть!
— Это ты без отца вырос, потому так и разговариваешь. А попробовал бы моему отцу неуважение выказать! Прошлый раз наша Настя ответила ему что-то невпопад, так он, знаешь… нагрудным крестом ее по загорбку вытянул.
— Твой отец лучше, что ли, этого Большова? Только на вид тихой, а поди-ка, его колупни… Совести-то у него, как и у Большова, ни на грош. Народ богом обманывает. А ты меня спроси, какой он из себя, бог-то, я тебе расскажу. Я его на своем горбу испытал.
— Это когда ты по миру ходил?
— Тогда и после… Нужен он не нашему брату, а твоему отцу. Куда вы без бога-то денетесь? Я, к примеру, хоть коров пасу, а вы-то что станете делать, ежели бога у вас отобрать? Смотри, какие у тебя ручки белые и мягкие. Разве ты корову подоишь или, скажем, будешь полоть? Батю твоего, небось, даже делопроизводителем в сельпо не возьмут. Он, наверно, уже и писать разучился. Вот и кадит кадилом, врет людям про бога.
— Перестань! Ну тебя! Тошно слушать.
— Не обижайся, Валька! Тебе бы в другом месте жить. А так… пропадешь ты тут.
— Пропаду — тебе дела нет. Но отца не ругай.
— Ладно, не буду. Не обижайся. Это так, к слову пришлось. И ты тоже за Большова не вступайся. Ты не знаешь, какой он. А я его с детства помню. Сколько жить буду на свете, наверно, никогда не забуду.
— Досадил он тебе?
— Не досадил, а колесом переехал. Мял и топтал как мог.
Валька шмыгнула носом, бросила недоеденные семечки в темноту.
— Мстить ему собираешься? Да? Теперь ведь все в ваших руках.
— Может, и буду мстить. Либо только дождусь, когда он сам себе голову сломит.
— Страшно все ж таки! — поежилась Валька. — Как это люди живут и ненавидят друг друга? Я бы не могла.
Санька рассмеялся. Наивность Вальки показалась ему забавной.
— Ты же ничего еще в жизни не видела. Живешь с батей, как у Христа за пазухой, каждый день трескаешь готовые харчи, спишь до полден, выгуливаешься, как телка. Не тебе такие дела понять. Вот подожди, попадешь в чью-нибудь чужую колею, тогда и узнаешь, почем фунт лиха.
— А думаешь, легко мне жить?
— Не знаю. Наверно все-таки лучше, чем мне. Сама же когда-то говорила, какая меж нами разница.
— Ты все еще помнишь?
— Почему же не помнить? То были правильные слова.
Саньку Субботина и Вальку связывала дружба со школьной скамьи. С первого до четвертого класса они сидели за одной партой. Учительница Анна Петровна, несомненно, видела, как Санька, склонив голову к парте и стараясь быть незамеченным, подсказывал Вальке ответы на вопросы, но поповской дочери подсказки прощала. Валька была белокожая, упитанная, от нее всегда пахло душистым мылом, и вызывала она у парнишки ощущение какого-то необыкновенного радужного света и чистоты. Однажды, вероятно, под влиянием этого ощущения, он написал и подсунул ей записку о том, что она хорошая, красивая, похожая на цветок и что он ее очень любит. В этой записке, на его взгляд, не было ничего дурного. Но она, прочитав, прыснула на весь класс и ответила ему вполголоса: «Дурак!» Во время большой перемены в школьной ограде, когда Санька не успел еще пережить обидную выходку Вальки, она подошла к нему и свое отношение разъяснила подробнее: «Ты вон какой тощий, да и штаны у тебя все в заплатках, как я такого буду любить?» Санька и верно — одет был худо: старые штаны, домотканая рубаха, заляпанные заплатами валенки. Посмотрел на себя, махнул рукой и ушел. С неделю дулся, не разговаривал, не подсказывал, потом все как-то само собой сгладилось. Но все-таки сказал Вальке: «Выучусь, теперича власть наша, советская! Стану не хуже тебя!» Валька снова посмеялась над ним, но на этот раз он не обиделся и дружбу с ней не порвал.
Кончив школу, Санька нанялся в пастухи и виделся с Валькой редко. Стадо надо было угонять на выпас рано утром, с восходом солнца, а пригонять из поскотины поздним вечером. Ходил он к Вальке главным образом за книгами. У отца Никодима в амбаре валялась библиотека, оставленная бежавшим с белыми дьяконом. Сам поп книг не читал и не спрашивал, кто их берет. Валька доставала книги без разбора, и Санька читал их подряд, какая попадет. В поскотине, когда коровы ели траву либо отдыхали, пережевывая жвачку, чтение у Саньки было первым занятием. Не брал он лишь книги церковного содержания. Жития святых казались неинтересными, вызывали зевоту. Зато если попадали сочинения Тургенева, Чехова, Толстого, Некрасова, а попадали они редко, то он радовался им, как празднику. Люди в книгах были красивые, сильные, либо несчастные, но все равно очень умные и добрые.
Валька, как и отец, ничего не читала.
— Жить, конечно, тебе легко, сытно, но здорово скучно! — сказал Санька, продолжая разговор. — Безделье, как наказание.
— Одна тоска! — подтвердила Валька. — Ты не поверишь, а от тоски иной раз тошнит. Я с сестрами уж сто раз переругалась. Я дура, а они совсем дуры, как мухи, безмозглые.
Она понизила голос и доверительно, почти на ухо Саньке, произнесла:
— Знаешь, я тебе расскажу, только дай слово молчать.
— Говори!
— А никому не откроешь?
— Ну, вот еще! Я же не баба, сплетни разносить не пойду.
— Я замуж решила… Если так никто не возьмет, сама убегу.
Санька удивленно присвистнул.
— Эко выдумала! В семнадцать лет — замуж!
— Не хочу больше жить дома. Тоской изойду!
— Замужем-то, пожалуй, еще хуже будет.
— А все ж таки я пойду!