Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 33)
Под утро милиционер Уфимцев увез Большова и Феньку Кулезеня в Калмацкое.
Осипа Куяна выпустили. Федот Еремеев заступился за него:
— Мужик он, хотя и темный, а все ж таки наш! — сказал он Уфимцеву. — Теперича сам поймет, где правда. По несознательности хлеб прятал в поле, по той же несознательности и в драку ввязался. Пусть к семье идет.
Выходя, Осип Куян наклонил голову. У него вздрагивал и кривился рот. С трудом прошептал:
— Благодарствую, Федот Кузьмич, за доброту! За то, что злобу не держишь! А ведь виноват я перед тобой, ей-богу, виноват!
— Ладно! — дружески ответил Еремеев. — У меня скула крепкая.
— Советская власть не казнит! — авторитетно добавил милиционер Уфимцев. — А все ж таки похлопать из тебя пыль не мешало бы.
Весь следующий день сельсовет и комитет бедноты были заняты устройством погорельцев. Их расселили в оставшихся дворах Третьей и Середней улиц. Первоулочные богатые хозяева в своих домах «не нашли» места для погорельцев.
С утра плыл над Октюбой тоскливый похоронный звон. Старики и старухи устало плелись в церковь. Отец Никодим служил службу. Говоря проповедь, он смиренно призывал прихожан к покорности против божьего гнева, призывал крепить веру. Но видел: не доходят его слова, нет на лицах настоящего умиления, нет веры.
На пожарище было пустынно и тихо. Лишь ветер посвистывал в обгорелых полуразвалившихся печных трубах, заметал серую золу, перекатывал по земле черные угли. Кое-где из воронок, на месте бывших погребов, курился дымок, беспомощный и хилый. По пустынной улице одиноко брела старуха Захара Чеснокова. Часто останавливалась, опираясь на палку, вглядывалась в дома, плевала в их сторону, бормотала:
— Где Макся Большов? Погубитель! Антихрист!
Она одна знала о встрече Большова с Захаром, помнила, как после этого старик пошел на гумно.
В Октюбе говорили, что она сошла от горя с ума.
Двор Большова был наглухо закрыт: ворота на замке, ставни захлопнуты. Никто не входил и никто оттуда не выходил. Степанида стояла в горнице под образами, непрерывно молилась. Она не знала, что к ней пришло: несчастье или облегчение ее страданиям. Забитый и молчаливый, как мать, двадцатилетний наследник Большова Митрофан дежурил на крыльце. На пути в Калмацкое Большов попросил милиционера разрешить повидать семью и во время свидания дал сыну строгий наказ: во двор никого не пускать. Выполняя его волю, Митрофан с крыльца никуда не отлучался. В пригоне беспокойно фыркал и бил копытами любимец хозяина — вороной жеребец. Оба работника, жившие у Большова, были отпущены, и жеребец стоял без проминки.
Неподалеку от сельсовета, в переулке между Первой и Середней улицами, встретились Егор Саломатов и Прокопий Юдин. Юдин сумел отстоять себя, отделался штрафом и порицанием. Теперь он ругал Большова, опасаясь не столько за него, сколько за себя:
— Упреждал же я его, сукина сына! — сказал он Саломатову. — Советовал: не суй руки в огонь! Не послушался. Вот и обжегся. Должно, крепко они связали его.
— Надо выручать, — пробасил Саломатов.
— Придется. Не кинешь же его. Он ведь хуже собаки, добра никакого не помнит. Озлится на нас, не дай бог, всех погубит. Начнет рассказывать по злобе, чего и не следует.
— На поруки его покамест взять, что ли?
— Да хоть и на поруки. А дальше увидим, как быть.
— Могут не отдать. Не поверят нам. Задобрить бы надо, пожалуй, сельский совет. Согласиться свезти в казенный амбар хоть по возишку зерна. Заготовки-то теперича у них совсем на убыль пойдут. Глядишь, будут рады, перестанут рвать удила. Тут им прошение насчет Макси и подсунуть.
— Не надо! Положи палец в рот, руку откусят. Чего хочешь, можно отдать, только не хлеб.
— Тогда деньгами сложимся.
— Деньгами можно. На расходы по хлопотам деньги нужны.
Пока Юдин и Егор Саломатов ходили по дворам Первой улицы, договаривались брать Большова на поруки, вернулся из поездки в Калмацкое Павел Иванович. Он ездил в райком и райисполком с докладом.
В райкоме ему записали выговор за недостаток бдительности, слабость общественных мер против кулацких элементов, за медлительность и излишний либерализм к самым злостным зажимщикам хлеба. Наказание он принял с большой обидой, тяжело его пережил. Утешало только то, что добился в районе срочной помощи погорельцам. Райисполком выделил большую сумму под долгосрочную ссуду, разрешил неурочную, притом бесплатную, порубку строевого леса и уменьшил план по сдаче хлеба государству, чтобы заготовленное и ссыпанное в казенный амбар зерно можно было раздать нуждающимся.
Дождавшись его приезда, погорельцы заволновались. Не отвечая на их вопросы, он сошел с ходка, подвернул вожжи к оглобле, набычившись, прошел в сельсовет. Волнение среди погорельцев усилилось:
— Кажись, с пустыми руками приехал?
— Сердится. А мы виноваты, что ли? Ведь от горя свету не видим!
— Эх, браты-сельчане, не миновать нам ехать по деревням на погорелое место собирать.
— Только по миру, больше нет ходу никуда.
— Сильно много нас, нищих-то. Всех мир не прокормит.
— Чем бедовать, лучше уж сразу голову под крыло, один конец!
Лишь Осип Куян, благодарный за отпущенные ему грехи, не терял уверенности.
— За зря, мужики, раньше времени ахаете. Советская власть в нужде не оставит. Мы сами ее забижаем, власть-то, она же к нам всем сердцем принадлежит. Подождем!
Он оказался прав. Вскоре из сельсовета вышел сияющий Тимофей Блинов.
— Молитесь богу, мужики, за здравие советской власти. Павел-то важную решению из Калмацкого привез. Вырешили нам подмогу. Не пропадем!
Стало известно, что хлеб выдадут из казенного амбара по количеству едоков в семье с расчетом, чтоб хватило до нового урожая, что всем погорельцам выдадут денежную ссуду и ордер на порубку леса. Голодать и нищенствовать никому не придется.
Солнце клонилось уже к закату, когда Октюба снова наполнилась многоголосым шумом. Но на этот раз она шумела радостно, весело. Со всех сторон к казенному амбару подъезжали на пустых подводах погорельцы. Становились в очередь. Перекидывались замечаниями с караульным Михеем; закрыв в караульную избушку неразлучную бердану и лохматого пса Кудрю — своего боевого помощника, он деловито проверял весы с саженной железной дугой.
Федот Еремеев и Антон Белошаньгин сами наблюдали за выдачей зерна. Санька Субботин вел список получателей. Для него вынесли из сторожки стол и табуретку, усадили рядом с весами. Грамотному человеку, как и гармонисту, — всегда почетное место.
Первым по списку получил десять пудов пшеницы Иван Якуня. Мужики посмеялись над ним: он всюду первый. Первый бедняк, первый погорелец! За ним получил зерно Осип Куян. У него дрожали руки, со взмокшего лба крупными каплями падал пот. С трудом завязав мешки и оттащив их на подводу, Осип долго присматривался к списку, неуклюже вертел ручку, не зная, как расписаться. Наконец, напрягаясь и краснея, поставил вместо подписи три жирных креста.
— Грамоте учиться надо, Осип Степанович! — солидно заметил ему Санька. — На крестах далеко не уедешь. В ликбез хоть записался бы.
— Худо без грамоты! — согласился Осип. — Вроде, как косоглазый. Правильную жизнь видишь не прямо, а по обочинам. Натуральности нет никакой. Вроде, она, жизня-то, тоже кособокая. Чуток из-за этого в контры не попал.
— А с Якуней помирился?
— Да уж чего баять зря. Я и в ту пору супротив его зла не имел. Обида брала: не по-суседски он сделал.
Прежде чем взяться за вожжи и тронуть подводу, Осип остановился в раздумье, словно не зная, в которую сторону ехать. Потом круто повернулся к Антону Белошаньгину, отвесил земной поклон.
— Ты, Осип, одурел, что ли? — прикрикнул на него Белошаньгин. — За кого меня принимаешь: за Большова либо за Проню Юдина? Чего спину гнешь?
— Не тебе кланяюсь-то, Антон! Через тебя — обществу! Сумлевался я насчет заготовок. Полагал, забижаете вы мужиков с Первой улицы, гребете с них хлебушко не знай для кого. Значит, не в ту сторону глядел. А оно вон как: общество для общества и живет!
— Ладно, поезжай! Эх ты-ы, матушка-темнота!
На дороге, посреди улицы, стояли Егор Саломатов, Степан Синицын, Андрон Чиликин и Михей Шерстобитов. Вскоре к ним присоединился и Юдин. Шипели между собой:
— Наш хлебушко делют!..
С гордым и независимым видом проехал мимо них Иван Якуня, потом Осип Куян, Тимофей Блинов и еще многие их бывшие батраки, должники и работники. Ни один не снял шапку, не оглянулся на хозяев.
Прошла неделя. Саньке приходилось теперь спать совсем мало. По предложению Павла Ивановича Федот назначил его избачом. Дни и вечера были заполнены до отказа. А работы не убывало. По примеру Федора Балакина он писал письма под диктовку неграмотных баб и старух, читал мужикам газеты, рисовал плакаты и лозунги, но чаще всего Павел Иванович посылал его на помощь Ефиму Сельницыну. Комиссии по хлебозаготовкам перестали уговаривать и убеждать богатых первоулочных хозяев. Их вызывали на бедняцко-середняцкие собрания, ставили лицом к народу, и ни один кулак не выдерживал. Даже Прокопий Юдин согласился вывезти в казенный амбар пятьдесят пудов. Самогонщики притихли. Погорельцы расчищали горелую землю, копали новые погреба, вывозили из лесу строевые бревна и рубили срубы.
На полях наливались колосья. Прокаленная земля покрывалась трещинками. Надвигалась страда. Уже постукивали по наковаленкам молотки, отбивающие литовки с граблями. Мужики отскребали от прошлогодней грязи серпы, чинили телеги и холщовые пологи.