Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 30)
По просьбе Саньки Петушок сбегал в сельский совет, разведал обстановку. К его удовольствию, Большов и Прокопий Юдин находились под присмотром Фомы Бубенцова. Павел Иванович и Федот Еремеев поехали изымать самогонный аппарат. Возле сельсовета дежурили активисты. По всей видимости, ночное событие принимало серьезный оборот. Санька тоже порадовался этому сообщению, хотя и принял его не с таким восторгом, как Петушок. Он сознавал, что запросто с кулаками не рассчитаться. Так говорили Павел Иванович и Серега Буран, а им он верил.
Наконец, друзьям надоела сонная тишина улицы. Идти на площадь, где собравшиеся мужики играли в шарик, Санька не хотел: несомненно, они тоже станут расспрашивать его о подробностях ночной встречи с Большовым.
Иванко предложил сходить на лужок, где в это время собирались на игрища парни и девки. Санька охотно согласился.
Лужок находился на бугре в поскотине, сразу же за гумнами. Одной стороной он примыкал к заросшему камышами болоту, а с другой — к роще вековых берез. Девки и парни собирались сюда со всех околотков и не расходились до позднего вечера. Здесь влюблялись, находили себе невест и суженых. Тут показывали друг перед другом силу, ловкость, уменье плясать, голосисто петь. Тут же ревновали и дрались.
Веселье на лугу кипело вовсю. Парни форсили гарусными поясами, вышитыми рубахами и плисовыми шароварами. В центре круга Алеха Брагин играл на однорядной гармони с колокольцами. Долговязый и прыщеватый, он держал себя так, словно был самым первым парнем в Октюбе. Все на нем блестело и пылало разноцветными красками. Ремень гармони, небрежно закинутый за плечо, вышитый голубым и красным гарусом, ослепительно светился от мелкого бисера. Картуз зеленый, с лакированным козырьком и алым околышем. Рубаха шелковая. Сапоги из тонкой кожи, смазанные не дегтем, как у прочих парней, а настоящей ваксой. На сапогах, несмотря на жару, новенькие галоши.
Девки водили хоровод и пели под гармонь.
Вместе с девками хороводилась и поповская Валька. Пела она голосистее других и одета была не в сарафан, а по-городскому: короткая юбка до колен, батистовая кофта в обтяжку. Санька заметил ее сразу же, но Валька даже не обернулась и не подошла к нему. Она все время переглядывалась с Алехой, выбегая из хоровода, старалась задеть его, один раз даже сделала попытку обнять, но Алеха отпихнул ее.
Санька отошел в сторону, под высокую березу и присел на выпиравший из земли корень. Петушок влился в общий круг. Девки изменили песню, пляска пошла живее, задорнее:
Парни ходили вприсядку, высоко подкидывая ноги.
В разгар веселья словно лопнул, с тревожным звоном раскололся, нагретый полуденным солнцем прозрачный воздух:
— Дон-н-н-н-н! Дон-н-н-н-н! Дон-н-н-н-н!
Это ударили на колокольне в большой колокол.
И поплыл хватающий за душу звон над селом, над поскотиной и над всеми октюбинскими полями и лесами.
Тотчас же опустел веселый, пестрый лужок. С невыразимым ужасом кинулись парни и девки к загумнам.
По всей Октюбе смолкли песни. Остановилось праздничное веселье. Улицы наполнились народом. Люди хватали ведра, багры, лопаты, топоры. Запрягали коней в бочки. Лезли на крыши.
— Дон-н-н-н-н!
Страшный вестник беды долетел и до загородки Егора Горбунова в Черной дубраве, где сельсоветская комиссия, разыскав в яме, под копной прошлогоднего сена самогонный аппарат, уже грузила его на телегу. Затряслись руки у Михайла Чирка. Холодной испариной покрылся морщинистый лоб деда Половскова. Побледнели Павел Иванович и Федот Еремеев.
Вскочив на телеги, не жалея коней, погнали они в село.
А над Октюбой, в Дальнем околотке, как раз по ветру, высоко в небо поднялся огромный столб черного дыма.
Санька и Иванко Петушок побежали прямо туда.
В гумне Захара Чеснокова горела солома.
Взбудораженный Большовым, обиходливый придурковатый Захар не стал откладывать дело на будни. Убедившись в том, что ток действительно зарос травой, он натаскал на него из старого стога соломы, разложил ее кучками по току и поджег. Солома вспыхнула, как порох, а ветер раздул огонь. Ток мгновенно превратился в пылающий костер. Черный дым от токовища сначала поднялся столбом, но ветер усиливался, налетал порывами, и скоро облако дыма плотно окутало стоявший неподалеку стог, плетни, а затем широкой лентой потянулось над дворами Третьей улицы.
Когда Санька, обогнав Петушка, достиг гумна Захара Чеснокова, оно уже было наполнено народом. Лопатами и железными вилами мужики тушили огонь на току. Часть мужиков поливала из ручной пожарной помпы охваченный огнем стог. Струя воды крупным дождем рассыпалась над ним, огонь прятался под сухие пласты соломы, но тут же, подбодряемый ветром, начинал бушевать с новой силой. Группа мужиков ломала плетни и оттаскивала их в сторону. Толпа ребятишек орала и визжала от восторга и изумления, а сам виновник, Захар Чесноков, безучастно стоявший возле тока, чесал затылок и бормотал:
— Осподи Исусе! Вот ты, притча какая! Право же, притча!
Ветер словно играл огнем и дразнил мужиков. Чем больше они боролись с бедствием, тем нахальнее, злее, беспощаднее он становился.
Вдруг одним сильным рывком он приподнял с вершины стога пласт горящей соломы, вторым высоко подбросил его вверх, на виду ошеломленной толпы понес его и кинул прямо на ветхую крышу сарая Ивана Якуни. Крыша вспыхнула. Языки пламени побежала во все стороны, охватывая амбарушку, пригон, избу. Донесся истошный бабий крик. Вслед за тем, страшно завопила многоголосая толпа мужиков, баб, ребятишек, кинувшаяся в улицы, к своим дворам.
— А-а-а-а-а-а-а…
И набат, захлебываясь, плача, подгонял их.
— Дон-н-н-н-н! Дон-н-н-н-н!
Двор Ивана Якуни горел с треском. Дорвавшись до жертвы, огонь пожирал ее с ненасытной жадностью. Снопы искр, поднятые вместе с клубами дыма, подхваченные, завихренные ветром, сыпались вдоль улицы на навозные кучи, на притоны, на избы не только Третьей, но и Середней улицы, поджигая все, что попадалось на пути. Вслед за двором Якуни загорелся дворишко Чиликиных, потом Матвея Шунайлова, Осипа Куяна, а дальше уже невозможно было разобрать, кого еще настигла беда. Обе улицы превратились в пылающий ад. И уже ни один человек не решался проникнуть туда. Хозяева горевших дворов, опустив руки, безмолвно стояли в стороне, у них не было даже слез…
Санька тоже кинулся домой.
Из пожарища навстречу ему выбежала обезумевшая лошадь. Шкура у нее обуглилась, хвост сгорел. Она дико ржала, била копытами, вставала на дыбы, потом упала и начала кататься по земле.
На дороге, посреди улицы, ползал кем-то забытый ребенок. Рубашонка на нем тлела, голова почернела от копоти и ожогов.
На Первой улице все хозяева дворов вместе с батраками и гостями стояли на крышах, гасили случайные искры, залетавшие сюда. Пожар обходил дворы, закованные в камень и накрытые железом.
Санька прибежал домой прежде, чем огонь добрался до соседнего переулка.
Дарья вытаскивала из избы и бросала на поляну, посреди дороги, домашний скарб. В общей куче валялись уже перина, подушки, самовар, ухваты, помело, старые валенки и никому не нужный надтреснутый чугунок. Тут же лежал на боку горшок с геранью, которой хозяйка особенно дорожила. Край горшка был обломлен, земля вывалилась, и наружу торчали белые нежные корешки.
Вместе с латкой для теста она вытащила из избы пучок лучинок, приготовленный для растопки. Латку бросила и разбила, но лучинки бережно положила рядом. После этого взялась выламывать оконные рамы. Она успела разбить в рамах уже несколько стекол, когда Санька остановил ее.
Пожар не добрался до них. Как раз там, где кончался соседний переулок, большая площадь Третьей улицы пустовала. Никто не желал селиться на бывшем когда-то гнилом болоте. Да и на Середней улице дворы здесь стояли редко, с большими промежутками. Добравшись до пустыря, огонь начал терять силу, а между тем и ветер постепенно начал стихать. Он уже не подбрасывал вверх снопы искр и не вытягивал языки пламени. Насытившись, словно зверь, свертывался, намереваясь отдыхать.
Прошло не более двух часов, и вот теперь на том месте, где стояло около восьмидесяти бедняцких и середняцких хозяйств, осталась лишь голая, горелая земля, дымящиеся столбы, остовы полуразвалившихся печей и мертвые тополя. Сквозь дым пожарища солнце пробивалось с трудом. На него можно было смотреть, не заслоняя глаза. Обычно ослепительно белое, сейчас оно плавало в коричневом тумане, и все вокруг казалось коричневым.
Печально смотрел Санька на огромное пепелище. Этот пожар спалил в нем остатки юношеской беспечности.
Вдруг Дарья подняла руки и голосом, полным муки, крикнула:
— Будь проклят во веки веков тот, кто это сделал! Проклят от людей, от матерей и детишек, коли нет на небесах бога, чтобы его наказал!
Примерно за полчаса до начала пожара, когда еще ничто не предвещало нарушения мирной жизни Октюбы, Фоме Бубенцову стало нестерпимо скучно сидеть у дверей и сторожить Большова и Юдина. Они оба молчали. «Натуральные сычи, — думал о них Бубенцов, выкуривая одну цигарку за другой. — Ишь ты, как нахохлились. Пакостить, небось, мастера, но коли ответ держать, так сразу и морды в сторону. Подавились бы своим хлебом и вином!»