Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 18)
— Пусть как угодно брешут, к чистому не пристанет.
— А я так взошел бы!
— Чужая баба вроде белены. Стоит с энтой травы одну ягодку сорвать и в рот положить — одуреешь, за другими ягодками потянешься. Лучше не трогать. Небось, на нас не одна пара глаз смотрит, а тыщи, и размениваться по мелочам нам не с руки. Вот и дома еще у меня непорядок!
— Опять Маланья шумит?
— Шумит!
— Пошумит да перестанет.
Несколько успокоенный дружеским разговором с Федотом Еремеевым, Павел Иванович сходил в казенный амбар и узнал, кто из мужиков сдал зерно за вчерашний день, а в полдень, не заходя домой, опасаясь продолжения ссоры с Маланьей, направился в Дальний околоток. Село раскинулось по берегу озера на большое расстояние. Чтобы удобнее было работать с населением, его еще в первые годы после революции условно разделили на три околотка: Дальний, Центральный и Краянский. В помощь главной сельсоветской комиссии по хлебозаготовкам в Дальнем и Краянском околотках тоже были созданы комиссии, возглавляемые коммунистами. В Краянском после Федора Балакина вел работу Кирьян Савватеич, а в Дальнем — однорукий Ефим Сельницын. Дела у Ефима Сельницына шли худо.
Перед Ефимом на столе лежал револьвер. Сам он был хмур. У стола стоял мужик с Середней улицы Кузьма Пашнин. У него дрожала нижняя губа не то от обиды, не то от напряжения, потому что находился он с глазу на глаз с Ефимом уже не менее двух часов.
— Ты чего, Кузьма Петрович? — входя в горницу, спросил Павел Иванович.
— Да вот, — ответил Пашнин, кивнув в сторону Сельницына, — грозится на меня! Я согласный вывезти десять пудов, а ему мало. Орет, будто я тоже, как протчие, хлеб-от советской власти в земле хороню. Вроде, ему одному власть дорога! Мне, что ли, она чужая? Небось, я тоже, не хуже его, в партизанах ходил да два года с Красной Армией по матушке Расее за бандами гонялся. Теперича же выходит: сам в бандиты попал.
— Так и в самом деле, наверно, мало сулишься вывезти зерна?
— Где же мало-то?! У меня батраков нет, землю сам ковыряю. Конешно, не стану таить: коли все зерно по сусекам посчитать, то наберется пудов сто, однако же, для хозяйства надо оставить?
— Это обязательно, Кузьма Петрович! — подтвердил Рогов. — Мы и говорим лишь о том зерне, кое тебе теперич не нужно, без коего ты до нового урожая сможешь обойтись.
— И я так понимаю. А Ефим требует все подчистую. И грозится! Кабы по добру, то, пожалуй, я бы себе расходы урезал и сдал бы не десять, но может тридцать пудов!
— Вот и вези, сколь сможешь.
— Тогда, стало быть, запишите тридцать. Но Ефиму-то, Павел Иванович, все ж таки разъясни. Пусть перед другими наганом махает! До свиданьица!
— До свиданья! — сказал ему вслед Павел Иванович, после чего обернулся к Сельницыну и строго приказал:
— Сейчас же убери свою пушку, язви тебя! Кишка, поди-ко, тонка, по-людски разговаривать?
— Пусть бога молит, коли цел остался, контра проклятая! — угрюмо ответил Ефим. — Я, што ли, по добру с ним не баял? Пошто сразу не посулился на тридцать пудов?
— Ты хуже контры, — зло бросил ему Павел Иванович. — Револьвером пужаешь, а то в башку твою не падет, что энтим на советскую власть тень наводишь. На собрании ячейки тебя начинали учить, но, видно, мало, не проняло, придется урок повторить.
Разобравшись с делами в Дальнем околотке и убедившись в необходимости послать к Ефиму подкрепление либо вообще заменить его, Рогов вернулся к сельсовету поздним вечером. Прошедшая бессонная ночь, переживания и волнения после утренней встречи с Ефросиньей, ссора с Маланьей, а также проверка работы Ефима Сельницына дались не даром. Устал так, будто пахал пашню целый день, не разгибая спины. Прежде чем войти в помещение, где Федот Еремеев и остальные члены комиссии, снова вызвав первоулочных хозяев, продолжали им доказывать свои расчеты по поселенной книге и требовать сдачи хлебных излишков, он прилег на поляне, задумался. Да, жизнь с Маланьей становилась все труднее! «Уйти, что ли, от нее? — мелькнула у него мысль. — Куда-нибудь, хоть к черту на рога. Небось, станет спокойнее. Когда встал, куда и зачем пошел, где ночевал — никому дела нет. Живи вольным ветром! А ведь так-то изведешься да еще, не ровен час, не выдержишь и вдаришь». Ему вдруг ясно представилось, как он вскипел и ударил Маланью, она горько заплакала, такая состарившаяся и беспомощная. Сердце сразу словно перевернулось. Судя по всему, Маланья, не высказывая прямо, ревновала его. Он еще крепкий, здоровый, а она уже подалась. И тут же вспомнилось утро, босая Ефросинья с нахальной улыбкой. «Ну и что, ноги как ноги! — стараясь быть справедливым, рассудил он. — У моей Маланьи смолоду были не хуже. Зато у Маланьи душа чистая, верная, не то, что у этой девки. Небось, каждый мужик пройдет, сапоги об ее душу вытрет». И, наверно, от того, что он правильно рассудил, не соблазнился, не унизил себя, ему стало весело и легко.
Позднее, предупредив Федота Еремеева о намерении в эту ночь отдохнуть, он все-таки не утерпел и, направляясь домой, на минуту остановился возле Ефросиньиной избы. Прислушался. Окна были закрыты, и оттуда, из избы, не доносилось ни малейшего шороха. Но вот где-то в сенях скрипнула половица, что-то упало на пол, и вслед за тем послышалось приглушенное мужское ругательство. Узнать по голосу ночного Ефросиньина гостя было трудно.
Серега Буран и Санька Субботин, выполняя поручение Рогова и Федота Еремеева, вторую ночь лежали в кустах у выезда в Черную дубраву. Противник всяких слежек, Павел Иванович на этот раз вынужден был разрешить такую крайнюю меру, чтобы скорее разоблачить Большова. Максим Ерофеевич либо кто-то другой, пользующийся его самогонным аппаратом, мог проехать в Дубраву прямым путем только через эти ворота: вправо и влево от них тянулись плетни, отгораживающие поскотину от полей, и пересекая бугры, петляли протоки гнилых, болот.
Наблюдение пока ничего не давало. Невидимая в темноте дорога лежала в глубоком безмолвии. Нудели комары, обжигая лицо и руки острыми укусами. Шуршали в кустах мыши.
Ближе к полуночи, спасаясь от комаров, парни перебрались на бугор, залегли в ложбинке. Наблюдение затруднилось, но зато сюда изредка налетал ветерок, дышалось легче, чем в зарослях кустарника, и можно было разговаривать.
— Я все-таки не понимаю, — сказал Санька, продолжая начатый еще прошлой ночью разговор, — неужто Большов беспрестанно гонит самогон? Чего он, как воду его пьет, что ли?
— Октюба-то большая, желающих много. А таких вроде Феньки Кулезеня либо Мексиканта, хоть каждый день из бочки накачивай, все вылакают да еще и стенки оближут. Прорвы! — поудобнее устраиваясь на траве, отозвался Серега Буран. — Окромя того, через неделю Петров день. Считай, ежели в селе шестьсот дворов и хоть в половине из них станут на празднике самогонку глушить, то сколько ее понадобится? Да и по одной бутылке на двор, небось, не обойдется.
— Мужики у нас в Октюбе здоровущие, это правда! — согласился Санька. — И гульнуть не дураки: как начнут праздновать, считай самое малое на три дня!
— В накладе Большов не останется. Разольются мужики или, к примеру, с похмелья не только все вино выхлещут, но и барду от самогонки прикончат. Эвон, мой батя в прошлом году, после Петрова дня какой номер отколол. Мать брагу ставила на хмелю и на смородинном листе. Гости как разгулялись, то мало что брагу выпили, даже гущи не оставили. Отец наутро проснулся, башка болит, внутрях словно огонь. Так что думаешь: со дна корчаги весь хмель и смородинный лист сожрал.
— А как считаешь, накроем мы Большова? Я думаю, не накрыть, — высказал сомнение Санька. — Хитер он. Вот так подежурим, комаров покормим, ночи не поспим, только и всего. Ежели верст десять круг сделать, то и дорогой от Чайного озерка можно попасть в Дубраву.
— Он все может, — подумав, сказал Серега. — Кони у него добрые. Ему и сто верст не околица.
— Мы ждем, пока кто-то по этой дороге в кадках барду повезет, как прошлый раз Прокопий Ефимович. На поверку окажется иначе. Пора летняя, почему бы прямо в лесу барду не готовить? Поставят бочки в укромном месте, замесят, и пусть она кипит, пока не поспеет. Али Большов не сообразит?
— И то правда, Саньша! В Дубраве из-за волков никто зря не шляется, под каждым кустом надежное укрытие, не считая болотцев и черноталов. Муку доставить туда тоже не велика премудрость: кинул мешок на порожнюю телегу, зипуном прикрыл и поехал, — никто и во внимание не возьмет. Но все ж таки, Саньша, полежим здесь до вторых петухов. Чем черт не шутит, вдруг кто-то поедет!
— Ладно, полежим! — сказал Санька. — Однако, на завтра надо другое придумать.
Они помолчали. В поскотине по-прежнему царило безмолвие, на бугор не доходили даже шорохи кустарников, утонувших в темноте за плетнем. Серега что-то шептал про себя: не то стихи, не то полюбившееся ему место из какой-то книги. Потом Санька сказал:
— Ты знаешь, как я ненавижу!
— Кого? — не сразу поняв, спросил Серега.
— Известно, Максима Ерофеевича! Вот еще на прошлой неделе вроде было терпимо: ну, кулак как кулак, ну, без бати меня оставил и плакал я от него не раз! И все-таки не было еще против него такой ненависти, как сейчас. Была бы моя сила так я ему глотку в клещи зажал бы!