Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 11)

Санька промолчал, потупил голову. Надо было убежать, взять камень да запустить в окно, где сидел сытый ненавистный человек, но ноги словно приросли к дороге.

— Чей будешь? — еще грознее спросил Большов.

— Субботиных… — нехотя выдавил Санька.

— Во-он ка-ак! Никиткин отпрыск. А ну-ка, зайди в дом!

Много раз с тех пор пытался Санька понять, почему он послушался Максима Большова, почему открыл калитку в его двор, но всякий раз не находил никакой причины, кроме страха. Силен, грозен и недосягаем был в его представлении Большов. Он все мог сделать.

Во дворе на длинной цепи метались в истошном лае два волкодава.

Прижимаясь спиной к стене, добрался Санька ни жив ни мертв до крыльца, зашел в дом, прижался к дверному косяку.

— А чего лба не перекрестишь? — не меняя тона, спросил хозяин. — Небось, тоже в консомол записался?

Страх и горечь давили Саньку. Большов налил себе стакан самогона, выпил до дна, чавкая, начал жрать. Жевал не торопясь, искоса поглядывал на сжавшегося худого парнишку.

Докончив шаньгу, вытер масленые руки, с усмешкой спросил:

— В бороноволоки ко мне пойдешь?

— Пойду, — ответил Санька, чувствуя, как внутри у него начинает холодеть, — только маму спросить надо.

— Ишь ты, собачье отродье, еще маму спрашивать будет. Неохота, значит. Привык под окнами шляться. Как и отец же, лодырь.

Говорил он еще что-то грубое и обидное, как тело ножом резал. Под конец плюнул и сквозь зубы процедил:

— Брысь отсюдова, щенок! А то собак с цепи спущу, не возрадуешься, — и захохотал.

Санька вышел из дома Большова, как избитый, от стыда и голода еле волочил ноги.

Бабушка Таисия выслушала его, стукнула палкой о землю, погрозила:

— Ну, погоди, Максим Ерофеич! Дойдет и до тебя черед.

Дальше Санька с бабушкой Таисией не пошел. Лучше было умереть, чем идти просить подаяние. Свернул в ближайший переулок, сел на траву и, положив голову на колени, горько заплакал. По плетню перелетала сизая синица-трясогузка, беспокойно попискивала. Неумолчным далеким звоном натянутой струны над высоким лопухом звенела комариная стая. Неподалеку рылись в навозе куры, переговаривались: «Ко-ко-ко!» Затаясь в траве, смотрела на Саньку кошка, но он, Санька, ничего не видел и ничего не чувствовал, кроме горячих соленых слез и охваченной жаром головы. Не слышал он, как кто-то подошел к нему, постоял и, тронув рукой кудлатую голову, спросил:

— Эй, парень, ты чего это ревешь? Подрался, что ли, с кем?

Голос был мягкий, участливый. Санька перестал вздрагивать от плача, рукавом рубахи вытер глаза. Перед ним стоял Павел Рогов. Павел Рогов жил тоже на Третьей улице. Не раз Санька видел его на мужицких сходках. На этих сходках было всегда интересно. Мужики спорили, ссорились, орали, махали друг на друга кулаками, но когда начинал говорить Рогов, затихали.

— Так чего же ты ревешь, парнище?

— А так… — уклонился от ответа Санька.

— Просто так не ревут. А ты еще вдобавок мужик. Побьют мужика — он зубы стиснет, но стерпит. Заплачет, коли ни за что ни про что обиду ему нанесут и обидчику отплатить нечем, силы не хватает. Вот и заплачет от досады. Такая обида кого хочешь проймет. Стало быть, ревешь ты от обиды. А кто обидел-то?

Увидев у Саньки нищенскую суму, потряс ее, заглянул внутрь, сочувственно сказал:

— Понятно. И объяснять нечего. Тощая у тебя сума-то. Небось, есть хочешь?

У Саньки снова навернулись слезы.

— Не горюй, — ободрил его Павел Рогов. — Пойдем ко мне, попросим Маланью, может, нам щец подбросит.

Взял Саньку за плечи, легко, как котенка, поднял с земли, хлопнул ладонью по спине.

— А ну, будь настоящим мужиком! Утри глаза получше да нос выбей, а то моя Маланья таких, которые нюнят, не жалует.

Маланья, жена Павла Рогова, всмотревшись в Саньку, тихонько ахнула, хлопнула себя руками по бедрам:

— Да это же Дарьи Субботиной парнишко! Вот сердешной! Как это вы до нищенской сумы добились?

Рассказ Саньки об отце, о Максиме Ерофеиче, о голодной и больной матери Павел Рогов слушал со спокойной сосредоточенностью, а под конец рассказа помрачнел.

— Зачтем Максиму Большову и это в долг. Придет время платить — спросим с него плату полную, без скидок.

Все это помнил Санька Субботин. Ничего не забылось за прошедшие годы. Теперь прежнего страха перед Большовым уже не было, но все-таки появившийся в душе после его угрозы маленький червячок продолжал точить и точить.

Начинал медленно брезжить рассвет. Дарья осторожно встала, пошла по избе на цыпочках, чтобы не раз будить Саньку. Он приподнялся с лежанки и озабоченно ей сказал:

— Все-таки, маманя, ежели со мной что случится, то так и знай: это Максим Ерофеич!

До выгона стада в поскотину, пока бабы во дворах доили коров, Санька сообщил Павлу Ивановичу о ночной поездке Прокопия Юдина. Вид у Павла Ивановича был заспанный, помятый, на шишковатом носу багровела бороздка, оставленная жесткой подушкой. Слушая Саньку, он достал из-под кровати сапоги и начал одеваться.

— Так, говоришь, и Большов с ним был?

— Вместе из ограды вышли.

— Понятно! Ну, а ты пока что беги, занимайся своими делами. Да смотри и дальше ни Юдина, ни тем более, Большова, из виду не выпускай. В поскотине делать все равно нечего, чаще посматривай на чернодубравинскую дорогу. Особливо заметь, в кою пору Прокопий вертаться будет.

Санька пас стадо на буграх, между болотами, терпко пахнущими гнилыми водорослями и болотным илом.

Когда солнце поднялось над окружающими поскотину лесами, Павел Иванович верхом на буланой сельсоветской лошади проехал по направлению к Черной дубраве. Помахал Саньке рукой. Вскоре по той же дороге на вороном жеребце, впряженном в легкий ходок, погнал Большов, хмурый, как сыч. Торопился, понукал жеребца, оставляя за ходком большой пыльный хвост.

Когда пыль на дороге улеглась, Санька прилег на поляну. Здесь было привычно, просторно. Стало только боязно за Павла Ивановича: как бы его в Черной дубраве Большов и Юдин не порушили. Но потом он подумал, что ни днем, ни ночью Павел Иванович не расстается с наганом, и успокоился.

Коровы мирно щипали траву. Над бугром с тревожным криком летал чибис. От безделья Санька начал следить за его полетом. Чудная это птица: птенцы из гнезда давно уже улетели, вон там, на голой кочке, осталось пустое гнездо, а чибис все еще тревожится.

По всей поскотине, изнывающей от жаркого солнца, низко над пожухлой, выеденной и вытоптанной травой, над горбатыми буграми висело трепещущее марево, словно бездымным пламенем горела накаленная зноем земля.

Стадо можно было бы отогнать подальше, на круглый остров между болотинами, там прохладнее, но Санька решил не уходить от дороги. С острова дорога плохо приметна, скоро не различить, кто идет или едет, а тут мышь не проскочит, видать все, как на ладони.

Тишина. Слышно, как трещат кузнечики, звенит крылышками стрекоза, нудит запутавшаяся в траве пчела.

Санька осторожно высвободил ее из травы, она вылезла на самый кончик засохшей былинки, почистила и натерла прозрачные крылышки, затем сорвалась, взвилась кверху и исчезла.

— Лети, дуреха, в лес, ничего тут не найдешь, — добродушно сказал ей вслед Санька.

Он любит пчел. Жизнь у них устроена как-то удивительно хорошо. Этакие маленькие насекомые, а живут лучше, чем люди.

Посмотришь на мужиков, каждый, как чибис, заботится только о своем гнезде, каждый тащит к себе в амбар. А у пчел все общее. С раннего утра до позднего вечера собирают мед и воск, не ссорятся, не обманывают друг друга, а складывают взятки в один улей. Ни богатых, ни бедных у них нет, все между собой равные. Лодырей в свой дом не пускают. Кто вздумает на чужом горбу ехать, тому крылышки обкусят и с лётки вниз головой. Вот так бы и мужикам в деревне жить. Таким, как Максиму Большову, давно пора крылышки обкусить: или работай наравне со всеми, не живи обманом, либо подыхай с голоду.

До полудня в поскотине никого не было видно. Словно вымерла Октюба.

После полудня Санька достал из сумки калач, холодную картошку и бутылку с молоком, плотно поел и задремал. Сонная одурь навалилась сразу, отяжелила веки, налила истомой. Не видел, как ушли коровы на остров, ближе к воде, напились и легли отдыхать, пережевывать жвачку. Не слышал, как проехала по дороге телега, а с телеги покосился на него Прокопий Юдин. Не слышал, как вскоре, следом за ним, подъехал Павел Иванович.

Слез с коня, наклонился над Санькой, тронул за плечо:

— Эй ты, пастух! Где твое стадо?

Очнулся Санька, протер глаза, узнав Рогова, покраснел.

— Пригрело солнышком, небось?

— Ага-а, пригрело.

— И то сказать, эвон жара какая стоит! Как в пекле. Пойдем, что ли, искупаемся…

Павел Иванович был спокоен и по-прежнему ласков, но возле губ лежала у него упрямая складка. Прихмуривались брови, строговато смотрели глаза.

После купанья выбрались на остров, ближе к стаду. Павел Иванович свернул цигарку, пустил в небо сизоватую струйку табачного дыма и, не глядя на Саньку, словно делая для себя вывод, заметил:

— Волки ходят след в след, да и прячутся ловко: рядом пройдешь, не увидишь.

Санька понял его.

— Стало быть, не нашел, дядя Павел?