Сергей Чехин – Князь Китежа (страница 43)

Я выждал паузу, и когда собеседницы достаточно заинтриговались, продолжил:

— Когда я был маленьким, у нас во дворе стояла площадка для состязаний с высоким забором. Причем не простым — меж железными столбами крепились рамы с сетями, чтобы мячи и прочие снаряды не летели в прохожих. И вот как-то раз мы с моим другом поспорили, пролезет ли голова между столбом и краем рамы. У него пролезла, у меня — нет. Пришлось стоять полчаса, как в колодках, пока не прибыли… э-э-э… колдуны с особыми волшебными пилами и не освободили меня. С тех пор я стараюсь хорошенько подумать, а стоит ли ввязываться в сомнительные мероприятия, из которых без посторонней помощи не выбраться.

— Да ладно, — Яра усмехнулась. — По-моему, вообще ничего не изменилось.

— Ну, расскажи свою историю. Посмотрим, пошла ли она тебе впрок.

— Легко, — подруга стукнула чашкой. — Слушайте внимательно, детишки, и мотайте на усы. Ну, или что у вас там есть. В общем, если кто не знает, то все полудницы — женщины. Мы можем дать потомство, но чистокровным оно уже не будет. Настоящих полудниц рожает сама земля на пшеничном поле. Ну, или на ржаном… Насколько я помню, вообще на любом, ну да не суть — главное, чтобы там что-то росло. Истинные полудницы выползают из почвы как кроты или медведки, но не полностью, а только по пояс. И начинают громко плакать и звать маму.

— Прямо сразу? — удивился я.

— Да. Как ни странно, но мы с первых секунд жизни знаем это слово. Может быть потому, что оно звучит одинаково на всех окрестных языках. Если на зов кто-то откликается — младенца спасают и растят, как родного. Такая находка — большое счастье и удача, ведь благодаря нашему дару в семье будут редко болеть, а посевы никогда не спалит засуха. Разумеется, это касается лишь тех мест, где живет нечисть.

— А там, где люди? — тихо спросила Фрида.

— А там все гораздо интереснее. Когда холопы находят плод, то разбивают голову лопатой, ей же выкапывают и сжигают подальше от деревни. Ибо верят, что иначе их ждут болезни и неурожай. И угадайте, кому посчастливилось родиться в людском огороде, да еще и в начале Великой войны?

— Ничего себе, — я присвистнул. — Не шутишь?

— Пощупай пробор.

Яра наклонилась ко мне, и я не без удовольствия порылся в теплых шелковых локонах И в самом деле нашел грубый рубец прямо вдоль макушки.

— Очуметь…

— Ага. Отцу пришлось немало постараться, чтобы на шраме вновь отрасли волосы. А перед тем — стянуть скобами череп и зашить порез, но в те подробности вдаваться не буду, потому что почти их не помню. А вот перекошенную злобой рожу и свистящий взмах лопаты запомню, пожалуй, навсегда. Так или иначе, мой крик услышала нечисть, засевшая в ближайшем лесу. И бросилась на выручку, ведь полудница — крайне полезный член любого боевого отряда. Холопы, едва увидев темных всадников, тут же побежали в город за подмогой, а меня едва живую отвезли к одному чародею, что жил в заброшенной башне. Он-то меня и спас, но смысл истории в другом.

Мы с любопытством уставились на блондинку.

— У того чародея имелась огромная библиотека — раза в три больше, чем у тебя, Фрида. И тоже состояла сплошь из старинных фолиантов, но куда более древних и опасных. По одним из них старик меня учил, другие разрешал читать самой, а третьи строго настрого запретил даже трогать.

— И ты, конечно же, начала именно с них, — догадался я.

— Естественно, — с гордостью прозвучало в ответ. — Чего там только не было. Голые ведьмы, бестиарии, пытки народов мира, перечень наиболее мучительных и долгих казней, пособия по некромантии и демонологии, и все в таком духе.

— А какая была твоя любимая? — спросила лешачиха.

— Та, где больше всего картинок. Называлась она «Альманах» и вмещала в себя всего понемногу — и голых ведьм, и чудовищ, и пыток, и казней. Я зачитывалась ею до дыр, когда наставник отлучался по делам. И вот однажды во время очередного чтения я случайно толкнула чернильницу локтем и полностью залила разворот.

— Ничего себе, — сказала йотунша. — И что ты сделала?

— В первую очередь — испугалась. Такой страх обуял — словами не передать. И я не придумала ничего лучше, как просто закрыть книгу и вернуть на место. И надеяться, что старик никогда к ней не притронется и не обнаружит мою выходку.

— А он обнаружил?

— Нет, — холодно ответила Ярослава и уставилась в окно. — И уже никогда не обнаружит. Хотя порой мне очень этого хочется. Но урок не в этом. А в том, что лучше уж сразу во всем признаться, чем годами жить как на иголках. Как-то так.

Мы ненадолго замолчали, думая каждый о своем. Затем я сказал:

— Айка, твой ход.

Лешачиха взяла в руки чашку и сделала глоток. Я снова обратил внимание, что девушка держится за столом, будто шпагу проглотивши — идеальная осанка, приподнятый подбородок и прямой взгляд. Особенно разительно это выглядело на фоне других участников безумного чаепития.

Яра сидела, как пират на бочке рома, Фрида же — как провинившаяся ученица в кабинете директора. Я же привык к компьютерному креслу с гибкой спинкой, но за отсутствием возможности сесть полулежа меня так и подмывало положить локти на стол.

— Когда я жила в поместье, к господину Альберту иногда приходили гости. Большей частью соседи, которые со скуки ходили друг к другу чуть ли не каждый день. Чуть реже заглядывали ревизоры из города, наслышанные самых разных слухов о моем покровителе. Одни хотели узнать, не слишком ли он добр к врагам всего рода людского. Другие же мечтали приобщиться к тем воображаемым бесчинствам, молва о коих бродила по округе вслед за праздными дворянами. Тем более, что несмотря на купленную нечисть, дела у Альберта шли в гору. Все потому, что каждый из нас работал в полную силу — хотя бы для того, чтобы хозяин не разорился, и никто опять не оказался на невольничьем рынке. Ведь все прекрасно понимали, что у других владельцев ждет не только тяжкий труд, но и побои, унижения и… много чего еще.

Айка вернула чашку на стол, потому что та начала заметно дрожать — очевидно, воспоминание было не из приятных, но девушка добровольно пошла на душевную муку, чтобы помочь моему делу. Возможно, из-за того, что видела во мне реинкарнацию любимого хозяина. Возможно, из-за личной приязни. Так или иначе, я в очередной раз отметил эту жертву и по достоинству ее оценил.

— Уж не знаю почему, но господин Альберт всегда относился ко мне лучше, чем к другим. Может оттого, что лично принимал роды у мамы, а потом долго возился с больным и чахлым ребенком. Да, из-за отравы укрепилась моя воля, а вот тело очень долго хворало, и без должной заботы я в лучшем случае выросла бы калекой. Не исключаю, что именно из-за этого в отсутствии посторонних хозяин и вовсе проявлял ко мне чувства, которые вполне можно назвать… отцовскими. Баловал, веселил, учил всяким полезным вещам. Своих детей ему боги не послали, вот и…

В почти полной тишине послышались два звонких стука — по бесстрастной фарфоровой маске скатились две слезы и разбились об стол.

— Айка… — я осторожно коснулся ее плеча. — Если не хочешь — не говори.

— Я хочу, — лешачиха отточенным движением взяла салфетку и утерла влагу. — В общем, с самых ранних лет меня определили в горничные. Это уберегло меня от необходимости гнуть спину в поле и позволило проводить больше времени с мамой. Мы вместе готовили, вместе убирались и вместе наслаждались заботой доброго графа. Но когда приходили гости, Альберт не мог вести себя как прежде. Война еще не закончилась, и даже маломальское снисхождение к нечисти обошлось бы ему чрезвычайно дорого. Все понимали, чем грозит потеря покровителя, и старались подыграть, когда хозяин костерил лентяев или даже замахивался кнутом. Но если дворовых рабов просто шпыняли, то к горничным был иной подход.

Она остановилась, чтобы глотнуть чаю и собраться с духом. Уже не помню, кто это сказал — то ли известный политик, то ли батл-реппер, но совет такой — всегда носи на выступления бутылку воды. Если забудешь текст или охватит страх — сделай вид, что пересохло горло, и никто не обратит внимания на эту паузу. И пока рассказчица пила, я мельком глянул на других девушек — обе сидели, как завороженные, и ждали продолжения: Ярослава с нетерпением, а Фрида — с плохо скрываемым ужасом.

— Альберт учил, что пьяные гости порой позволяют себе лишнего. Распускают руки, бросаются скабрезностями — и все такое прочее. Но если мы ответим им как положено — дадим пощечину или врежем промеж ног, они сразу обо всем догадаются. Потому что служанкам не пристало вести себя, как вольной знати. Но хозяин повторял, что терпеть надо не только для того, чтобы себя не выдать. Но и потому, что эта мерзость не заслуживает нашего гнева. Гнев и ненависть — столь же сильные чувства, как и любовь. И чтобы их заслужить, нужно очень сильно постараться. А пьяные хамы — просто плесень, на которую не стоит обращать внимания. Мы же не лаем на собаку и не пытаемся ущипнуть в ответ гуся. Мы просто проходим мимо, вот и на выходки дворянчиков нужно отвечать с полным безразличием и холодной отрешенностью. Маска вместо лица, кукла вместо тела — вот и все, что они заслуживают. Ни больше ни меньше — это внедрялось мне в голову, едва я научилась ходить и внятно разговаривать.

Глоток и едва слышный выдох — столь долгая завязка была нужна только потому, что Айка очень боялась перейти к кульминации.