Сергей Чебаненко – «Давай полетим к звездам!» (страница 13)
Но в этой девушке у фонтана было столько света, нежности и одновременно какой-то домашности, что я в одно мгновение пересмотрел свои воззрения на уличные знакомства.
- Девушка, хотите, сфотографирую вас у фонтана?
Ее хрупкие плечики вздрогнули, она стремительно повернулась ко мне. Пшеничные ресницы взлетели вверх. Я мог бы дать голову на отсечение, что в зеленовато-голубых глазах мелькнуло безмерное удивление. Словно она ожидала увидеть кого угодно, но только не меня.
- Хотите, я вас сфотографирую? - повторил и похвастал, вворачивая комплемент:
- Получится настоящее произведение фотоискусства!
Она улыбнулась. Я всегда считал выражение “солнечная улыбка” литературным штампом, но в тот момент понял, что есть штампы, от которых вовсе не стоит избавляться. Улыбка девушки и в самом деле оказалась мягкой, доверчивой, доброй и - да, да! - именно солнечной, теплой и лучистой, словно весь свет небесного светила вдруг снизошел на землю и сконцентрировался на ее лице.
- А вы сумеете? - Смех прозвучал веселым звоном колокольчика.
- Конечно, сумею! Я иногда фотографирую, чтобы проиллюстрировать свои статьи. Вполне профессионально получается.
- Вы журналист? - Она окинула меня заинтересованным взглядом.
- Работаю в газете, - кивнул я.
- Наверное, какая-нибудь заводская многотиражка? - с легкой поддевкой предположила она. В глазах играли шаловливые искры. - А вы в ней и главный редактор, и журналист, и фотокор?
- Обижаете, - я достал из кармана редакционное удостоверение:
- Журналист “Советских Известий”.
Конечно, с моей стороны этот жест был явным мальчишеством и дешевым фанфаронством, но я вложил в него хорошую порцию юмора - шаркнул туфлей по асфальту и энергично кивнул головой:
- К вашим услугам!
Она приняла правила затеянной игры, взяла из моих рук удостоверение, раскрыла его и прочитала:
- Луганцев Мартын Андреевич.
- Ваш покорный слуга! - продолжил гримасничать я.
Она вернула мне редакционное удостоверение и протянула ладонь:
- Инга Лаукайте.
Наверное, она рассчитывала на простое рукопожатие, но я подхватил пальцами ее ладошку, поднес к губам и поцеловал.
- Старомодно, фамильярно, но чрезвычайно приятно, -она рассмеялась. Заглянула мне в лицо и, картинно нахмурив светло-русые бровки, строгим голосом сказала:
- Сейчас оценим ваш профессионализм, Мартын Андреевич...
- Можно просто Мартын, - поспешно вставил я. - Или даже Март!
- Ладно, Март из мая, - ее глаза смеялись. - Держите фотоаппарат. Попробуйте выбрать правильный ракурс и освещение для съемки. Кстати, имейте в виду: я -фотохудожник!
- В самом деле? - опешил я. Так-с, ухажер Луганцев, кажется, тебя сейчас посадят в лужу.
- Сомневаетесь? - Теперь Инга изобразила на лице легкую обиду. - Удостоверения у меня с собой нет, но можете поверить на слово: годичные курсы фотомастерства и три года очень неплохой практики! Итак, вы готовы к ристалищу, рыцарь?
- Слушаюсь и повинуюсь, принцесса! - Я почувствовал себя на седьмом небе.
Мы еще долго дурачились около фонтана, фотографируя друг друга. Инга приняла на себя роль строгого мастера, а я -неловкого и неопытного подмастерья.
А потом пригласил ее пообедать. Мы побродили по аллейкам ВДНХ и, в конце концов, нашли уютное кафе.
Инга родилась в Латвии. Во время войны ее родители участвовали в антифашистском подполье, попали в руки гестаповцев и были расстреляны. Четырехмесячную девочку чудом - за несколько часов до ареста матери - успела забрать к себе мамина сестра.
После освобождения Прибалтики советскими войсками, Инга восемь лет жила у тетки в Риге. Но в августе пятидесятого госбезопасность разглядела в скромном библиотекаре из городской библиотеки матерого “врага народа”. Тетка получила четвертак и сгинула где-то в колымских зонах. Первоклассницу Ингу отдали в детский дом. В пятнадцать лет перед ней раскрыло двери фабричное училище - советское государство решило, что из юной Лаукайте выйдет хорошая швея-закройщица. Государство ошиблось. На швею Инга действительно выучилась и даже отработала положенные три года после распределения на фабрике, где шили нижнее белье. Но потом круто изменила свою судьбу. Инга Лаукайте поступила в Рижский университет на факультет математики.
- Почему именно математики? - удивился я. Как-то не вязались в одно целое интегралы и производные с обликом этой веселой и жизнерадостной девушки.
- Она мне с детства нравилась. В математике, Март, есть и своя строгость, и однозначность, и даже свои чувства...
- Чувства в математике? - Я скептически покачал головой. У меня, законченного гуманитария, с алгеброй, тригонометрией и геометрией всегда были напряженные отношения. - А как вы стали фотохудожником?
- Очень просто, - она повела плечиками. - Однажды купила старенькую фотокамеру. Увлеклась съемками. Потом окончила курсы... Как-то отдала несколько снимков в женский журнал. Их напечатали. Меня приняли на работу фотокорреспондентом. На полставки - днем я училась.
- А потом?
- Я окончила университет, меня распределили сюда, в Подмосковье. Год я проработала учителем математики в Пушкино. А теперь школу объединяют с другой школой, и придется искать новую работу...
- Слушайте, Инга, - я хлопнул себя ладонью по лбу. - Да у нас же в газете есть вакансия фотокора! А если...
Мы еще долго гуляли по Москве, потом я поехал провожать ее в Пушкино. Утром встретились снова, и она отдала мне толстый пакет со своими работами. На следующий день пакет оказался на столе у замглавреда. Сергей Сергеевич
внимательно просмотрел фотографии, уставился на меня рачьими, почти бесцветными глазами и осведомился:
- Значит, протежируешь даму сердца, Луганцев?
- При чем тут дама сердца, Сергеич? - моментально вспыхнул я. - Фотоснимки же - кпасснейшие!
Замглав добродушно хихикнул в седые усы и потер ладонью лысину:
- Ну, насчет дамы сердца - это так, к слову... А фотографии действительно хороши. Мастерские. Ладно, тащи на собеседование свою девицу!
Так Инга стала работать в “Советских Известиях”.
То, что происходит обычно между симпатизирующими друг другу мужчиной и женщиной, случилось у нас к концу второй недели знакомства. Мы ходили в кино на вечерний сеанс. Фильм был двухсерийный, и в десять вечера совершенно уже невозможно было ехать на вокзал, а потом еще трястись в электричке “к черту на кулички” - до Пушкина. Я живу на улице имени Восьмого марта, недалеко от станции метро “Аэропорт”. Краснея, бледнея и заикаясь, предложил Инге переночевать в моей квартире.
- Коварный ты мужчина, Луганцев, - сказала она, пристально разглядывая меня. - Умеешь поставить девушку в безвыходное положение.
- Ты только не подумай... - совсем стушевавшись, начал оправдываться я, но она решительно взяла меня под руку, поцеловала в щеку, и вздохнула:
- Пойдем уж, рыцарь...
Я живу один в трехкомнатной квартире. Отец и мама у меня геологи, месяцами не бывают дома. Конечно же, предложил Инге жить у меня.
- А что подумают твои соседи? - поинтересовалась она. -И потом... Слухами земля полнится. На работе комсомольцев Луганцева и Лаукайте обвинят в аморальном поведении.
- Плевать я хотел на слухи, комсомол и аморальное поведение... - начал заводиться я, но она положила мне теплую ладошку на руку и сказала:
- Ездить каждый день на работу из Пушкино и обратно, конечно, не удобно. Поэтому сниму себе квартиру в Москве.
Я понял, что иначе не будет. Во всяком случае, пока.
Она действительно, сняла себе комнату в коммунальной квартире около станции метро “Динамо”, совсем недалеко от моего дома. Конечно, мы встречались ежедневно - и на работе, и вне работы. Два или три раза в неделю она оставалась ночевать у меня. Субботы и воскресенья, за редким исключением, мы проводили вместе - гуляли по Москве, ходили в театры и музеи.
На работе все как-то сразу, без сплетен и сюсюканья за спиной, уяснили, что “Инга - девушка нашего Мартика, и у них все очень серьезно”. Даже Мишка Соколов, известный показным ретроградством и любивший поморализировать по поводу отношений между мужчиной и женщиной, изрек:
- Наконец-то, ты остепенишься, Луганцев. А то, понимаешь, одни юбки на уме...
- Убью, - я шутливо погрозил ему кулаком.
...Вопреки моим ожиданиям никакого “забора дощатого” в полутемном переулке не оказалось. От остановки к большим высоким воротам проходной Всесоюзного комитета по космическим исследованиям вела широкая асфальтовая дорога.
На посту охраны лейтенант с голубыми петлицами на кителе долго изучал мой паспорт и служебное удостоверение, и только потом достал из ящика рабочего стола заранее выписанную на меня карточку разового пропуска.
- Пойдете прямо, никуда не сворачивая, - пояснил бесцветным голосом. - Примерно через двести метров будет главный административный корпус. Вам в левое крыло и на второй этаж.
За воротами сверхсекретного Комитета по космосу асфальтовая дорога нырнула в густой коридор из кустов и деревьев, надежно закрывавший от глаз все, что было слева и справа. До самого входа в главный административный корпус никаких боковых ответвлений не обнаружилось.
На втором этаже административного здания я отыскал обитые кожей двери с надписью “Приемная”. За дверью оказалась большая светлая комната с секретарским столом и несколькими мягкими диванами. За столом разбирала бумаги светловолосая женщина-секретарь. В левой от входа стене была еще одна плотно закрытая дверь. На двери висела красная табличка с золотистой окантовкой и надписью такими же золотистыми буквами “Генеральный директор Всесоюзного комитета по космическим исследованиям”. Фамилии владельца кабинета на табличке не было - может быть, тоже в целях секретности.