Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 46)
— Понимаешь, боюсь я. И тяжело там, гноем дышать. И народ… разный. Иные себя не помнят. И
Сын вторично пробежал строчки, поднял взгляд.
— Если тебе, отец, действительно нужен мой совет — отпусти. В клетке ты ее всю жизнь держать не сможешь. Да и неправильно это. Ты ее уже ничему не научишь, пусть жизнь учит. Жизнь… Жизнь сурово учит.
— Я знаю, — эту фразу отец произнес уже по-русски, перейдя с грузинского, на котором велся разговор.
Задумался. Потом сдвинул миску, положил на освободившееся пространство стола листок.
«В Государственный Комитет Обороны
Товарищу Сталину.
Прошу вашего разрешения на зачисление в штат 62-го госпиталя на должность санитарки. Обязуюсь продолжить образование самостоятельно, не зависимо (отец чиркнул карандашом, поправляя ошибку) от возможной передислокации госпиталя.
Карандаш на мгновение замер над листом, затем стремительным росчерком вывел резолюцию: «Не возражаю. И. Сталин»
* * *
№ 813
(…)
1. Ввести с 04 октября 1941 г. в г. Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.
(…)
4. Организацию эвакуации не занятого в военной промышленности и транспорте населения возложить на Председателя Исполкома Моссовета т. Пронина.
5. Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.
Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всякое содействие.
Боец Красной Армии на фронте может поспать в кровати в двух случаях — если он попадает в госпиталь — или в санаторий. Санаторий был самым настоящим. С перестроенными из бывших графских или там купеческих, кто разберет, палат корпусами, фонтаном, аллеями, парком и девушками с веслом. Правда, корпуса большей частью разнесли, выкуривая особо наглых немецких разведчиков, в фонтане за каменным бордюром оборудовали пулеметную точку, простреливающую те самые аллеи, девушке с веслом невзначай, приняв за раскомандовавшегося офицера, отшибли весло вместе с рукой, а кровати с голыми сетками стащили в относительно целую столовую. И все равно спалось на них почти как в мирное время — и сны были мирные. Как будто устал после сенокоса, мамка гремит у печи чугунками, поворачивается к лавке… и громовым басом орет.
— Фофанов!
— Я! — Василий соскочил с продавленной сетки, подхватил винтовку, распахнул пробитую осколками дверь и выскочил в коридор. Комроты стоял, привалившись к обшарпанной и посеченной осколками стене, протирая рукавом дырчатый кожух «ППШ».
— Собирайся. Забирают тебя у нас.
— Куда?!
— Не докладывают. Приказано срочно собрать по стрелковым подразделениям всех мехводов из безлошадных или окруженцев, вроде тебя. Дуй к штабу полка, там тебя заждались.
Голому? собраться — подпоясаться. Все имущество бойца Красной Армии, как правило, умещается в тощем вещмешке. А если не умещается — значит, либо у бойца в распоряжении есть танк, машина ну или, в крайнем случае, повозка. Или же это никакой не красноармеец, а вражеский шпион.
Шпионом Василий не был, а трактора давно лишился, так что через пять минут уже стоял рядом со штабным подвалом, вместе с еще двумя такими же приблудными. Мрачный старшина с артиллерийскими петлицами провел перекличку, и еще минут через пять они гуськом брели по прорезающей санаторный сад тропке. У штаба дивизии их ждали еще человек семь, целый лейтенант в качестве «покупателя», и вдобавок — длинный автобус, явно только что с московских улиц. Даже номер маршрута сохранился. Видимо, лейтенант-артиллерист рассчитывал на более солидный «улов», а может, из транспорта дали что было. В любом случае, повезло. Едва присев на обитые драным дерматином сиденья, почти все сразу же отрубились. Василий не спал — во-первых, только что выспался после ночного охранения, во-вторых, автобус шел в Москву, а Москвы он еще не видел.
Город был насторожен и пуст. Людей на улице, кроме военных, почти не было. На въезде автокран сгружал с грузового трамвая противотанковые ежи, устанавливая их поперек улицы. Такие же ежи и баррикады из мешков с землей перегораживали ведущий к центру проспект через каждые двести-триста метров. Подвальные окна были заложены камнем до состояния узких амбразур. Документы проверяли почти на каждом перекрестке.
Автобус выкатился на Садовое кольцо и пристроился в хвост колонне броневиков. Серо-зеленые трехосные машины шли, испуская сизые клубы дыма, пятна свежей краски выделяли пулевые отметины. Перед площадью Павелецкого вокзала встали — орудовец — совсем как до войны, только с винтовкой за плечом — поднял жезл, пропуская колонну детей, ведомых двумя девушками в военной форме.
— Детдом эвакуируют, — пробурчал шофер с интонацией знающего тут все и вся человека. Может, и правда знал — видимо, с автобусом и мобилизовали. Дети прошли, колонна тронулась. — А то вон все — тоже в эвакуацию. — Справа, перед зданием вокзала, было черно от народу. Перед одним подъездом бушевала людская толпа, которую еле сдерживали человек десять с винтовками — вроде бы милиционеры. Гомон, плач, крики доносились даже сквозь стекла. Из соседних дверей один за другим выходили бойцы, строились в шеренги. — Знамо, поезд придет с солдатами, на него гражданских — и к черту на рога. А мне повезло вот, в Москве родился, в Москве, видно, и помру, — водитель продолжал бухтеть, лейтенант уставился в пол. Все проснулись, смотрели на бушующее море со смесью стыда — что допустили такое — и превосходства. Все-таки, военные люди, при деле, при приказе и даже специально отобранные для чего-то важного.
У Курского творилось примерно то же. Переходящая дорогу бабка с узлом, ведущая за руку девчонку лет семи, обернулась, встретила взглядом Василия и плюнула под колеса. «Превосходство избранных» испарилось, остался только стыд. Комсомольская площадь, слава богу, осталась в стороне, что творилось у трех вокзалов — страшно было и представить.
Свернули на Новослободскую, на Сущевке, пропустив «кукушку» с десятком пустых платформ, перевалили через железнодорожный переезд. Пятьдесят метров — и водитель втопил тормоз так резко, что от рывка проснулись все. Лучше бы не просыпались, право слово. Пока очередной милиционер в сизой шинели проверял у шофера и лейтенанта документы, все полтора десятка бойцов команды прильнули к окнам левого борта, отчего автобус слегка накренился. У забора, отгородившего пути от то ли улицы, то ли переулка, стоят двое штатских — руки связаны за спиной, плечи опущены. Еще трое мешками лежат в сторонке. Шестеро милиционеров метрах в десяти, винтовки смотрят в ссутуленные спины. Хлесткий залп — стоящие у стенки валятся, снег у забора под крайним розовеет. «Можете следовать», — голос проверяющего спокоен, никаких эмоций. Рутина.
— Мародеры, знамо, — водитель автобуса открыл рот только метров через сто, — или паникеры. Станция рядом. А ну, — это уже сгрудившимся у окон, — садись давай по местам, а то машину мне опрокинете. Не навидались, штоль?
Еще пара минут по переулкам, и у проходной какого-то завода автобус скрежетнул тормозами и встал. «Выходи строиться!»
Знакомый рокот дизелей заставил всех обернуться. От железной дороги к воротам завода шла длинная, машин пятнадцать, колонна «СТЗ-5», «сталинцев» — хороших, надежных арттягачей. В училищном гараже один такой был, для обучения, а вот в армии — жуткий дефицит. Одна за другой машины проворачивались на гусенице и исчезали за железными воротами. Табличка — желтые рубленые буквы на черном стекле — была далеко, так слету не прочитать, но выписанное крупнее название завода разобрать удалось — «Компрессор».
Мотоциклисты ворвались в Кунцево на рассвете. Очереди пулеметов с колясок с ходу заставили заткнуться русских автоматчиков, попытавшихся задержать разведроту. То ли русских было мало, то ли они струсили — высланная в окружающий дачу парк разведка обнаружила только одно тело, рядом валялись автомат с круглым диском и фуражка с зеленым верхом.
— Да, Герхард, я вижу, большевики бегут быстрее собственного визга, — фельдфебель, придерживая локтем автомат, присосался на мгновение к фляге.
— Ничего удивительного, Оскар. Сам Сталин давно сбежал, чего ради русским оставаться? Охранять его сапоги? Едем дальше?
— Нет. Обыщите сад, русские могли затаиться. Потом вызовем саперов.
На юге загрохотало — артиллерия взламывала наспех занятые русскими оборонительные позиции, русские отвечали. Автоматчики шныряли по саду, несколько человек со снятыми с колясок пулеметами залегли по периметру дачи.
— Герхард, ты уверен, что это действительно дача Сталина?
— По крайней мере, эта шишка из абвера сказала именно так. Думаю, парни адмирала скоро будут здесь, можешь спросить их сам.
На дороге послышался лязг гусениц, снеся ворота, в сад вломился угловатый «Pz-IV», за ним — два бронетранспортера, из которых выскочила целая группа офицеров от лейтенанта до оберста,[14] замыкающий танк встал снаружи у ворот.