Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 33)

— Пятеро ушли, товарищ лейтенант. Отползли по полю до лесу — и смылись. Семерых упокоили, один раненый валяется. Раненый тяжелый, пуля бедренную кость разнесла. Фершал морфию вколол, тот вроде в полусне, бредить начал. Плачет, говорит, официра своего убил. Новый-то начальник заставы как приехал вместе с фершалом — так молодец, его по-немецки спрашивает, а тот в полпамяти и ответь. В общем, «Брагинбург» какой-то. Диверсанты в нашей форме.

— «Бранденбург-800». Есть у немцев такой полк специальный, — лейтенанту было больно, морфина у фельдшера было мало. Только немцу и хватило, чтоб не сдох до поры, — в первых числах июня на них ориентировка из Москвы пришла. Ты лучше скажи, Емельянов, как ты так скоро огонь открыл?

— Да что тут, товарищ лейтенант. Я сначала гляжу — непорядок. Вроде солдатики справные, а машинка гражданская, с черной кабиной. Оно, конечно, многие на мобилизованных прямо так ездят. Но гляжу — в кузове сидят — не шелохнутся. Значит, дисциплинка в части на ять. А у таких все в уставной цвет должно быть крашено. Непорядок. Ну а потом Щагин меня под бок слегка толк и шепчет: машинка мне, грит, товарищ сержант, знакомая. Вон у ей отщепина на кузове свежая, белая. Я, грит, если помните, три дня как в колхоз в порядке шефской помощи ездил — технику чинить, зуб даю — колхозная это машинка, одну ее после мобилизации оставили. Они еще подсвинка в порядке взаимопомощи прислали. За починку. Ну, раз такое дело — я на всякий случай и приготовился.

* * *

В 1941 году «эмиль» — истребитель «Мессершмитт-109Е» в частях люфтваффе уже массово заменялся «фридрихом» — «Мессершмиттом-109F». Новая машина обладала более высокими летными данными. Несмотря на формально более слабое вооружение — одна 20-мм пушка вместо двух — огневая мощь даже несколько выросла, т. к. мотор-пушка «MG-151» обладала лучшей огневой эффективностью, чем пара крыльевых «MG-FF».

Комендант станции Седльце был вне себя. Чертовы французские танки ползали, как беременные свиньи. И если легкие «Рено» и «Гочкисы» хотя бы нормально разворачивались, то похожие на бронепоезда, по чьему-то бредовому приказу поставленные на гусеницы, а затем снова взгроможденные на железнодорожные платформы «Char B-1 bis»[9] разгружались чуть не втрое медленнее привычных «роликов». Уже рассвело, а пришедший последним состав был разгружен только наполовину. Случись такое в боевой обстановке… Хорошо еще, не надо опасаться авианалетов — доносящееся сверху гудение было неопасно-привычным — над станцией нарезал круги хорошо знакомый по силуэту истребитель.

Шестаков, прищурившись, вглядывался вниз. Солнце уже поднялось за спиной, и большая узловая станция была как на ладони. На путях — эшелоны… И не пустые, ох не пустые. Какие-то странного вида танки на платформах. Показалось или… Нет, не показалось! Длинный, похожий на «Т-35», но какой-то зализанный танк явно смещался вдоль полупустого состава в направлении эстакады. Разгружаются!

Шестаков щелкнул тангентой радиостанции: — «Hier Tante Marta, Hier Tante Marta, Bruno-elf, Bruno-elf. Margaret. Margaret» — на долбежку более-менее правильного произношения десятка кодовых фраз ушел целый вечер, благо еще, учительша была симпатичной. Его ждали, сквозь треск донеслось: «Hier Onkel Fritz. Hier Onkel Fritz. Bruno-elf, Bruno-Elf. Cesar. Cesar». Ага, дядя Фриц услышал. Теперь рацию можно и выключить, а при нужде — подохнуть с честью. Но лучше все-таки не сдыхать, тем более что наверху требовали фотографии. А их надо было не только отщелкать, но и доставить.

Шестаков зажал ручку между коленями, введя самолет в неглубокий вираж. Из кустарных держателей по правому борту достал «Лейку» с длинным тяжелым объективом — по слухам, разведывательные «Мессершмитты» у немцев были, но купить их наши не догадались. Так что ручками. Установки фокуса, выдержки и диафрагмы были заклинены кернером, специалисты-разведчики накурили не на один десяток топоров, определяя нужные цифры. Хорошо, что погода совпала с предположениями. И то, результат не был гарантирован. Выбирая моменты, когда солнце не слепило глаза, Шестаков щелкал затвором. Самолет взбрыкивал (рулить коленями — трюк тот еще), да и фотокамера была непривычным инструментом. Так что приближение двух немецких истребителей летчик почти что проморгал.

— Генрих, видишь его?

— Так точно, герр обер-лейтенант! — Для фельдфебеля Кемпке это был первый боевой (войны, конечно, пока нет, но перехват есть перехват) вылет. То, что целью оказался такой же «Bf-109», его даже немножко расстроило. Ничего, иванов на его долю еще хватит.

— Сближаемся. Смотри, ходит кругами. Заблудился? — Внизу расстилался польский городок, рядом с которым отблескивали серебристые нитки железнодорожных путей — обычный указатель для потерявших ориентировку раззяв. Внезапно одинокий истребитель прервал вираж и, покачав крыльями, лег на параллельный паре курс, слегка сбросив скорость.

— Кемпке, подстрахуй, — обер-лейтенант пошел на сближение. Сопливому новичку пока не хватит наблюдательности — разобраться, что к чему. Боже, да это «эмиль!» Надо же, у кого-то они еще остались. Впрочем, их гешвадер перевооружили на более новые «фридрихи» всего месяца полтора назад. Значит, кому-то пока не свезло. Интересно, кому? «Эмиль» шел ровненько, и, сблизившись, обер-лейтенант кинул взгляд на камуфлированный борт. Что это у него намалевано?

— Герр обер-лейтенант?

— Генрих, знаешь эту эмблему?

— Никак нет, герр обер-лейтенант. Какая-то новая часть?

— Возможно.

Пилот в кабине «эмиля» яростно жестикулировал — сначала похлопал себя по наушнику, потом описал рукой круг над макушкой. Ну ясно, вышло из строя радио, потерял ориентировку. Они-то с Кемпке были здесь старожилами, а вот во вновь перебрасываемых частях пилоты, бывало, и терялись. Пилот-раззява продолжал махать рукой — обозначил несколько направлений ладонью, чуть вскидывая голову. Спрашивает, куда лететь? Интересно, долго он болтается? В любом случае, надо сажать его к себе, благо недалеко.

— Кемпке, пристройся слева от него, веди домой. Я сзади. — Простая перестраховка, но Ordnung muss sein.[10] Вряд ли «эмиль» выкинет какой-то фортель, но в случае чего сбивать очередной «мотор» будет он. «Право командира». Кенгуру, кенгуру… Кто же может летать с такой эмблемой? — Он недодумал. Кемпке, по неопытности, проскочил чуть вперед, а «эмиль» внезапно свалился на крыло, в полубочке прошив изо всех четырех стволов его борт. На полсекунды обер-лейтенант остолбенел, чуть не столкнувшись с отлетевшей от самолета его ведомого плоскостью. Проклятый «эмиль» уже пикировал вниз, стремительно набирая скорость. Черт, он уже под крылом, его не видно. Глубокий вираж, скоба! Откинуть скобу с гашетки! Где же он? Вот! «Эмиль» крутанул нисходящую петлю и уже идет вверх. Не достать — «фридрих» обер-лейтенанта потерял на вираже скорость, а враг стремительно, свечкой, набирал высоту — нет, не достать! Кемпке… Парашюта нет — заклинило фонарь? Скорости катастрофически не хватало, обер-лейтенант пытался уйти вниз — но одна из пущенных с переворота двух пушечных трасс «эмиля» дотянулась до кабины, и «Мессершмитт» перешел в беспорядочное падение.

Шестаков спикировал еще ниже, прижимаясь к самым верхушкам деревьев, и на бреющем погнал самолет на восток. На душе было погано. Казалось, после Испании представления о воздушном рыцарстве, если бы и были — испарились бы на раз. А вот поди ж ты. Да, ради отснятой пленки он бы пошел и не на такую… ммм… военную хитрость. Но новых звездочек на борту своего «ишака» он рисовать не будет.

* * *

Всем. ГРОЗА 29.

— И что немцы? — Голиков смотрел на ответственного за операцию «техника-лейтенанта». Пачка еще мокрых снимков лежала на широком столе. Французские танки, надо же. Решили бить нас всем что есть. За окном была непроглядная ночь — двадцать восьмое июня началось полчаса назад. «Техник», уже с подполковничьими шпалами в петлицах, не спал почитай двое суток, его шатало.

— Немцы заявили решительный протест и потребовали немедленной выдачи перебежчика и самолета. Самолет мы им показали. Дежурное звено привело Шестакова прямо на аэродром Кобрина, и на посадке он удачно — для нас удачно — подломил шасси, так что самолет мы сожгли. Сам летчик не пострадал, ушибся только. Желания забрать самолет немцы не выразили.

— Странно. Я бы на номера в такой ситуации посмотреть не отказался. А если бы они выразили такое желание?

— Никаких уникальных номеров или других примет на сгоревшем самолете обнаружить невозможно. Особенно, если учесть, что над этим вопросом мы поработали еще в Москве. Напильником номера с картера двигателя спиливали.

— Надеюсь, сгоревший самолет вывезли?

— Так точно. Отправили с вывозимым из Кобрина оборудованием.

— Как решили вопрос с летчиком?

— Сказали, что пилот обгорел и в настоящий момент он находится в госпитале. Я «проговорился», что его допрашивает НКВД. Выразили готовность устроить им встречу в понедельник.

— И как они отреагировали на это?

— Настоящую истерику устроили. Требовали выдать им пилота немедленно. Мы сослались на то, что с НКВД очень трудно договариваться, ну а с врачами невозможно договориться вообще. Они вроде как выразили понимание. Правда, что такое НКВД, они не сразу сообразили. Вроде грамотные люди, а до сих пор — «ГеПеУ», «ГеПеУ». Предложили им подождать до понедельника в Кобрине. Вы бы видели, товарищ генерал, как они подскочили. Сбежали быстрее собственного визга. Но обещали вернуться.