Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 13)

В разговоры о политике вступает неохотно, попытки поговорить откровенно — пресекает или просто отмалчивается. Клеветнических и политически незрелых высказываний о политике Партии Ленина — Сталина и Советского Правительства не допускает, за исключением сомнений в долговременности и прочности Советско-Германской дружбы.

В то же время включился в общественную работу по линии профсоюзов, активно участвует в оформлении стенной газеты. Много времени проводит в читальне, чаще всего изучает подшивки газет, начиная с 1939 года. Проявляет также интерес к трудам И. В. Сталина, ведет подробные конспекты.

По вечерам после работы много рисует, в том числе разнообразную военную технику. Рисунки в тот же вечер уничтожает, однако мне удалось сфотографировать некоторые из них. Фотопленку с копиями рисунков прилагаю к настоящему рапорту».

Берия разложил на необъятном столе около десятка мутноватых снимков. Действительно, рисунки. Девушка с печальным взглядом, сидящая на широком подоконнике, набросанная считанными, но завершенно-точными штрихами. Слегка холмистый пейзаж с едва угадывающимся на горизонте устремленным ввысь городом, удивительно прозрачным, без дымящих фабричных труб. Похожий на стремительную каплю автомобиль на широких, низких шинах, с громадным прихотливо выгнутым лобовым стеклом и воздухозаборниками за широкими дверями — неравнодушный к машинам Берия аж прицокнул языком. Опять девушка, на этот раз обнаженная (красивое женское тело Лаврентий Павлович тоже одобрил). Какая-то «абстракция» — вынужденный заниматься делом художника, нарком выкроил часок и полистал книги по искусству — странной формы гигантский гриб, растущий на фоне домишек в китайском или японском стиле. Пожалуй, покажи эту, с позволения сказать, картину профессору Лучкову — и париться бедняге в психушке по сей день. Хищный, остроклювый, явно боевой самолет — только наличием крыльев и напоминающий боевые машины современности. И танк…

Танк ему не понравился, не понравился до такой степени, что глаза снова и снова, помимо желания, возвращались к фотокопии. Собственно, это была карикатура — танку были приданы узнаваемые с полувзгляда человеческие черты. На школьном альбомном листе была нарисована массивная, квадратных очертаний глыба в полосатом камуфляже с необычно длинной пушкой, увенчанной набалдашником дульного тормоза, под которым щетинились знакомые по газетным фотографиям усики. На лбу башни горели безумием водянистые глаза, с крыши на них свисала косая слипшаяся челка. Гибрид устрашающей (даже в таком вольном изображении) мощи боевой машины с болезненной, нездоровой агрессией наложенной на нее физиономии Гитлера оставлял неприятное впечатление, но видно было, что этого-то ощущения автор и добивался.

— Ты знаешь, Лаврентий, — Сталин тоже рассматривал этот рисунок из-за спины наркома. Говорил он по-грузински, — творческие люди все-таки особенный народ. Если бы я сомневался в том, что Гитлер все-таки нападет на нас, то это, пожалуй, меня убедило бы наверняка. Такое — не придумаешь.

— Да… Впечатляет… Но я предпочел бы, товарищ Сталин, чтобы этот Кукрыникс[3] оказался не художником, а толковым инженером. Или военным. Точные данные об этом «Тигре» — или это «Пантера»? — нет, все же «Тигр» — помогли бы нам гораздо больше, чем эта мазня.

— Ты, товарищ Берия, очень умный. Но дурак — Наедине Сталин не заботился о политесах. — Ну сам посуди. На что тебе толщина брони машины, которая здесь, — он выделил это слово только ему присущим нажимом, — может, и построена-то не будет. Или будет, но раньше, а потому — хуже. Или попозже — и тогда это будет совсем уж… чудо-юдо. Ты пойми — мы уже начали реагировать, так? И значит, мы каждым своим действием обесцениваем всю информацию, которую тебе удалось из него выжать. Вот мы двигаем армию к границе, а у немцев, между прочим, есть разведка.

Берия встрепенулся и попытался возразить, но Сталин пресек эту попытку коротким движением руки.

— Знаю, знаю. Ты обеспечиваешь секретность. Но ты можешь дать гарантию, что твои орлы выловят всех, — он опять выделил ключевое слово, — шпионов? А вдруг немцы все-таки узнают о наших передвижениях?

— Товарищ Сталин…

— Не перебивай. А вдруг они решат не дать нам сосредоточиться и нападут не двадцать второго, а пятнадцатого? А? И на что тогда годится его самая главная, как он считает, информация? И заметь, чем мельче детали, которые мы от него узнали, тем вероятнее они не будут соответствовать тому, что произойдет здесь.

— Так что же, все, что мы от него узнали, — все это бесполезно? — Лаврентий Павлович явно был ошарашен таким поворотом разговора.

— Не все, — мрачно-задумчиво возразил Сталин, посасывая давно потухшую трубку. — Нет. Не все.

* * *

Сравнительные испытания, проведенные в 1941 году, показали, что «Т-34» уступал основному на тот момент немецкому танку по таким важным показателям, как скорость по проселку, обзор и условия работы экипажа. Что же касается надежности — то с ней у советского танка дело обстояло совсем плохо. Неудачная конструкция воздушного и масляного фильтров, неверный выбор передаточных чисел коробки перемены передач — все это приводило к тому, что небоевые потери машин были просто ужасающими. Без сомнения, эти недостатки могли быть исправлены — но времени уже не было. Несмотря на формальное превосходство по тактико-техническим характеристикам, советские танки уступали машинам панцерваффе, что имело поистине роковые последствия.

После отгремевшей, классической майской грозы воздух был, выражаясь высоким штилем, сладостен. Запахи солярки, выхлопных газов и кисловатая нота сгоревшего пороха воспринимались как приправа, оттеняющая вкус весны. Солнце грело уже почти по-летнему, от вдребезги разбитых танками колей поднимался легкий парок. Гроза была мощной, но короткой, и глина, хотя и продавливалась под сапогами, к подошвам не липла — идти было несложно.

— Вот они, красавицы! — Начальник кубинского[4] испытательного полигона полковник Романов похлопал по наклонной броне одну из двух стоявших рядом с дорогой «тридцатьчетверок». Танки действительно были красивы. Была в них этакая грозная стремительность, поджарая мощь. Сталин подошел поближе, ему тоже хотелось похлопать машину по бронированному боку, но он сдержался.

— Красавицы — это хорошо, — задумчиво произнес он, задрав голову и осматривая трехдюймовую пушку, грозно уставившуюся в мишенное поле, — в красивой машине и воевать приятно. Как, товарищ капитан, — обратился он к командиру одного из экипажей, не обращая внимания на свиту из высоких автобронетанковых чинов, — приятно на этой машине воевать?

— Так точно, товарищ Сталин! — гаркнул капитан. — Броня — отличная, двигатель — зверь, броня… ну она и есть броня!

— Зверь, говорите… — Сталин на улице не курил, так что походить взад-вперед с трубкой он не мог. Из-за этого чувствовал он себя немного не в своей тарелке, чем, в значительной степени, его кремлевское и дачное затворничество и объяснялось. — А скажите, товарищ…

— Ивасев! Капитан Ивасев, товарищ Сталин!

— А скажите, товарищ Ивасев, часто ли этот зверь… выходит из строя?

Из бравого капитана как будто слегка стравили воздух.

— Бывает… товарищ Сталин.

— Бывает, говорите, — вождь повернулся к группе генералов и полковников, сбившихся в тесную кучу в преддверии очередной грозы, теперь уже — совсем не погодного характера. — Товарищ Федоренко! Так как у этих… зверей… с надежностью?

Генерал-лейтенант, начальник автобронетанкового управления РККА замялся. Докладных на самый верх по поводу недостаточной надежности новой техники он настрочил немало, и Сталин с его повышенным вниманием к техническим вопросам пропустить их не мог. Но, видимо, требовался показательный разнос, и его придется выдержать.

— Не очень хорошо, товарищ Сталин. Ресурс дизелей, к сожалению, недотягивает даже до ста часов. Коробка перемены передач тоже временами выходит из строя. По прямому указанию Автобронетанкового управления РККА вот эти машины, взятые непосредственно с серийных заводов, — он сделал широкий круговой жест в сторону замершего в отдалении десятка не столь парадно выглядевших «тридцатьчетверок», — в настоящее время проходят ресурсные испытания.

— В настоящее время, — сварливо заметил Сталин, — они стоят на месте. Или вы остановили испытания ради… высокого начальства? Или испугались дождика?

— Никак нет, товарищ Сталин! Испытания проводятся в любую погоду.

— Так проводите! — Вождь раздраженно махнул рукой. — Какой, вы говорили, у этих машин средний межремонтный пробег?

Федоренко ничего не говорил о пробеге. Он о нем писал в докладной записке, но спорить со Сталиным было невозможно.

— Сто-двести километров!

— Так сто или двести? — Вопрос был риторическим. — Вот что… товарищ генерал-лейтенант. Какова длина этой… дороги? — Он указал на измочаленную гусеницами трассу.

— Пять километров, товарищ Сталин, — встрял начальник полигона. Сталин посмотрел на него с неудовольствием, но не более того.

— Пять километров. Значит, двадцать кругов. Надеюсь, машины полностью заправлены? Сколько времени займет прохождение этой дистанции?

— Около семи часов.

— Семь часов… — Сталин задумался. — Хорошо. Пусть будет семь. Через семь часов мы вернемся сюда и продолжим разговор. Надеюсь, машины полностью готовы и заправлены? — И, после утвердительного кивка: — А пока проводите нас с товарищами конструкторами туда, где мы сможем поговорить. А вас, товарищ Андропов, — обратился он к порученцу, молодому и очкастому, которого лично вытащил из Карелии и которого гонял как Сидорову козу, — я прошу задержаться на полигоне и проконтролировать, чтобы возможные поломки устранялись без привлечения дополнительных людей и дополнительной техники. И представить отчет о ходе… пробега.