Сергей Булыга – Жаркое лето 1762-го (страница 25)
Но, как почти сразу оказалось, все еще только-только началось. Потому что дальше было вот что: коляска лихо развернулась возле съезжей и остановилась там как вкопанная, артиллерист сразу сошел с коляски, подал руку — и следом за ним сошла царица, и это прямо к караульным, у караульных глаза вот такие, и один стоит как столб, а зато второй ударил в барабан! И ударил во всю мощь! Ударил общий сбор! А тогда было еще очень рано, у них в полку еще зорю не били. Поэтому там сразу везде пошел шум, и стали открываться двери, и из казарм выбегали солдаты — кто в чем и кто куда. А караульный знай себе молотит! А преображенцы все стоят! Иван опомнился, соскочил с лошади и кинулся туда, к крыльцу, и закричал:
— Оставить! Я кому сказал! Молчать!
Караульный перестал стучать. Теперь он смотрел на Ивана. Иван быстро подошел к нему и оглянулся. Из казарм — изо всех — выбегали солдаты. Иван громко и очень сердито сказал:
— Чего это такое?! Отставить надо их! Обратно!
Но Алексей Орлов, а он уже стоял с ним рядом, сразу ответил так:
— А, это ты не беспокойся. У них тут свое начальство, они с этим сами разберутся. А что колесо?
— А колесо сюда! — это сказал уже тот, который был у них за кучера. — Вон его дверь! — И тут же быстро прибавил: — Господин ротмистр, не отставайте!
Иван повернулся к нему, а он уже быстро пошел через плац. Шел и показывал рукой и что-то быстро, бестолково говорил про то, что здешний мастер просто как колдун, он с закрытыми глазами все починит, он дунет, плюнет — и даже железо срастается. И он еще чего-то говорил, тоже какую-то дурь…
А Иван ведь шел за ним! Быстро шел, не отставал, как будто его на веревке вели, как будто его тоже кто околдовал. И даже более того — мимо него пробегали солдаты, сзади опять били сбор, а он быстро шел за тем преображением, и ему казалось, что все это легко исправить, нужно только сменить колесо и как можно скорее уехать отсюда. И в Казанский собор, а там царь! А пока они вошли в какой-то дом или, может, в какую-то службу, они не стучали, а преображенец просто пнул ногой как следует, дверь распахнулась, и они вошли, а там было темно, и душно, и еще очень смрадно, потому что все пропахло водкой и капустой, какой-то человек в одной рубахе, весь растрепанный, вышел им навстречу и спросил, чего им надо, а преображенец закричал: где Вахромеич, а Вахромеич, ответил растрепанный, спят; разбудить его, велел преображенец, велел очень зло, даже грозно, они прошли дальше, и там, за столом, спал Вахромеич, преображенец стал его трясти, Вахромеич стал в ответ мычать, а Иван стоял сбоку, смотрел на это, гневался…
И вдруг услышал, что снаружи, и это уже на плацу, барабаны начали бить церемонию! Э, закричал Иван, да что это, и развернулся, и кинулся вон. Куда ты, закричал преображенец, а колесо, и кинулся вслед за Иваном, и даже схватил его за руку, но Иван вырвался и выбежал, и остановился уже только на крыльце.
А дальше он бежать уже не мог, потому что то, что он увидел, его очень крепко поразило! Да это и не мудрено, там же тогда творилось уже вот что: полк был уже весь на плацу, офицеры бегали вдоль строя, пинали, если это было нужно, зазевавшихся, а царица — рядом с тем артиллеристом, и преображенцы там же сзади — а царица подходила к строю. Она была уже без шляпки и без пелеринки, и хоть одета она была просто, но смотрелась очень хорошо, чисто по-царски. А тут еще запели трубы, и тут же кто-то бойко закричал:
— Встречайте государыню! Встречайте матушку-заступницу!
Строй заволновался, дрогнул, а после все же закричал:
— Ура! — И тут же, и уже куда стройней: — Ур-ра! Ур-ра!
И только один Иван сказал:
— Измена!
Но кто его тогда услышал? И кто его видел? Да и вообще кому из всех них тогда до него было дело? Да никому, конечно же! Поэтому дальше тогда было вот что: царица, окруженная преображенцами, шла, улыбаясь, вдоль строя измайловцев, и время от времени негромко, с хрипотцой, восклицала:
— Здравствуйте, ребятушки!
А ей в ответ дружно кричали:
— Ур-ра! Ур-ра!
И до того им было радостно, что они даже строй не держали, строй ходил ходуном, как живой. Или как у новобранцев, со злостью подумал Иван, сошел с крыльца и, стараясь меньше суетиться, как можно быстрей пошел к съезжей. Там тогда никого из солдат не было, зато там стояла Белка. Ат, гневно думал Иван, вот так история, будешь пешим — пропадешь, надо скорей в седло! И он шел к Белке, и Белка была все ближе и ближе, а на плацу кричали все громче и громче.
Потом там вдруг все стихло. Иван остановился, оглянулся туда и увидел, что это царица теперь стоит там, где обычно должен стоять командир полка, и все на нее смотрят и ждут, что она им сейчас скажет. Она и в самом деле подняла руку, подождала, пока станет совсем тихо, а потом сказала вот что:
— Измайловцы! Славные слуги мои! Довольно иноземцу измываться над святым православным законом! Вспомним заветы деда нашего Петра Великого!
И тут она вот так вот сделала рукой — очень решительно! И в ответ ей так же решительно солдаты крикнули «ура!» А потом еще раз «ура!» И еще! Тогда царица шагнула вперед и думала еще что-то сказать… Но почему-то не решилась, оглянулась…
И Алексей Орлов тогда сразу кинулся к ней, встал с ней рядом и начал кричать вот что:
— Солдаты! Братцы мои верные! Проклятый иноземец возжелал извести жестокой смертью последнюю надежду нашу, славную Екатерину Алексеевну вкупе с наследником Павлом Петровичем! Он возжелал, да мы не дали! Мы вырвали царицу из кровавых лап его и привезли ее вам под защиту! Так постоим же за государыню! Так не дадим же ее голштинцу на расправу! Так же ура!
— Ура! Ура! — ответили ему.
А тут еще вдруг задудели трубы! А так как дудели они вразнобой, то строй окончательно сломался, все скопом бросились к царице, обступили ее и принялись кричать что-то уже совсем бессвязное — но зато радостно и с упоением. А Иван, который стоял уже возле кареты, смотрел на это и опять молчал. Иван пытался рассмотреть, где же царица, что с ней, но этого понять было нельзя, потому что там тогда была такая плотная толпа, что просто страх. Иван так и подумал о ней: страх!
Но вдруг эта толпа будто сама собой опомнилась, солдаты стали расступаться. Иван глянул туда, откуда они расступались, и сразу понял, в чем дело: это там шел полковой священник. Священник был немолодой и крепко перепуганный, его даже вели под руки. Но когда он подошел уже совсем близко к царице, его отпустили. Он тогда, чуть-чуть повременив, осенил ее крестным знамением и начал что-то говорить, вот только в общем шуме толпы его слов было не разобрать.
Но так было только поначалу, потому что он довольно скоро осмелел, голос его окреп, и тогда Иван ясно расслышал:
— …всероссийской Екатерине Алексеевне многая лета!
Толпа тут же подхватила, закричала:
— Многая лета! Ур-ра! Многая лета! Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!
А Иван сердито прошептал:
— Ат, ведь же чуял, дурень! Дубина! Пес! — а после резко отвернулся…
И увидел, что почти что рядом с ним стоит красный от крика офицер, а при нем до отделения таких же красных, как и он, солдат. Офицер сердито глянул на Ивана и так же сердито спросил:
— А ты чего молчишь? — И тут же приказал: — Кричи: «Екатерине, самодержице российской…» Ну? Кричи: «Екатерине, самодержице…»
Ивана взяла злость, и он сказал:
— Я таковой не знаю. Мой император — Петр Федорович, ему присягал. И я никому не позволю чернить его честное имя! А лживые слова о нем Екатерины Алексеевны еще…
— Ах, так! — закричал офицер. — Шпион голштинский! — и, обернувшись к солдатам, скомандовал: — Вяжи его, ребята!
Солдаты двинулись к Ивану. Иван выхватил шпагу и крикнул:
— Не подходи! Убью!
Тогда они кинулись скопом! Иван ткнул в первого — и наколол его! Тот заорал, и остальные отступили. Иван развернулся и кинулся к Белке. Офицер скомандовал: «Пали!» — это он сам себе — и выстрелил из пистолета! Мимо! Иван вскочил в седло, пришпорил Белку и погнал в ворота. В него стали стрелять — из пистолетов и из ружей. А те, которые были в воротах, кинулись из-под копыт. Иван проскакал через ворота, потом через мосток, потом осадил Белку, поворотил ее налево, к городу, к Фонтанке… Но там ему почудились мундиры на дороге — и он тогда поворотил направо и поскакал обратно, то есть опять по Петергофке. А по нему опять стали стрелять! Сперва два раза — это от ворот из ружей караульные. А после взводный залп! «Ат, вывози, — зло подумал Иван. — Или же хоть не придави!» Подумав так, он только вырвал ноги из стремян, как дали еще залп! И Белка вздыбилась! А после мордой в землю! А Иван через нее! Летел и думал: «Нет, не придавила, значит, не все еще потеряно!»
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
«Радость-то какая!»
Упал он ловко, ничего не поломал, не вывихнул, и сразу подскочил, и даже еще повернулся к Белке, чтобы забрать оставшиеся там при седле пистолеты. Но тут ему закричали стоять, он глянул — а к нему уже бежали, и он тогда тоже побежал. Но не к ним, конечно, а от них, по Петергофке. Они за ним еще немного пробежали и остановились, сержант скомандовал им заряжать. Иван бежал изо всех сил, чтобы успеть добежать до ближайших кустов…
Но не успел — они еще раз стрельнули. Правда, слава Богу, не попали, потому что взяли слишком в сторону и высоко. Сержант заругался на них, закричал, они стали опять заряжать, а Иван сбежал с дороги, а там по кустам до ельника и дальше побежал по ельнику, после пошел, после совсем остановился и прислушался. Было слышно, как шумят в полку, но это было слишком далеко, это Ивана пока не касалось, а тех, которые в него стреляли, слышно не было. Иван подумал и пошел обратно. Шел он осторожно, хоронясь, и так дошел почти что до самой дороги. И только там опять увидел тех солдат и того их сержанта, они стояли на своем прежнем месте, солдаты держали ружья наизготовку, а сержант прохаживался сбоку от них и что-то очень сердито им выговаривал. А дальше, в расположении измайловцев, продолжали радостно кричать и так же продолжалась музыка. Ждут командиров, подумал Иван. А о том, что будет там дальше, Иван думать не стал. Потому что чего там гадать, подумал он сердито, так здесь однажды уже было. Только тогда это было зимой, двадцать с лишним лет тому назад, тогда Елизавета Петровна со своими молодцами посреди ночи прибыла в санях в расположение Преображенского полка и тоже остановилась возле съезжей. Правда, там караульный был не подкупленный, как здесь, и поэтому он сразу начал бить тревогу. Ну да Елизавета Петровна, известное дело, чья дочь, не растерялась, и ножом как полоснет по барабану! Барабан затих — и началось! И после она двадцать лет была императрицей. А император Иоанн Антонович эти же двадцать лет просидел в Шлиссельбурге. И он будет и дальше там сидеть. А вот чего это Иван сейчас сидит и чего ждет?! Подумав так, Иван резко вскочил, его сразу заметили и закричали, сержант скомандовал — и они стрельнули! Но Иван уже опять бежал по ельнику.