Сергей Булыга – Жаркое лето 1762-го (страница 17)

Но вдруг замер и задумался, после повернулся к Ивану и, приветливо улыбаясь, поманил его рукой. Иван аж заскрипел зубами от злости, но все же подошел к карете. Никита Иванович опять стал очень серьезным и так же серьезно и очень негромко сказал:

— Жаль мне тебя, голубчик. Не знаю, почему, но жаль. Так вот, если будет какая беда и не будет тебе куда кинуться, тогда приезжай ко мне, я приму. И даже если меня вдруг дома не будет, или если тебе так ответят, что меня нет, то все равно не уходи. А скажешь: «Бедный Петр. Очень просит». Понятно?

Иван молчал, не зная, что ответить.

— Э! — сказал Никита Иванович. — Я же не говорил тебе, что проси у меня чего хочешь. Я же не царь. И я же не сказал: нижайше кланяюсь. А я только сказал: приму, если будет беда. Ну да лучше, чтобы совсем без беды. Чтобы мы больше не встречались. Но, чую, встретимся. А пока что все равно прощай!

И с этими словами Никита Иванович сел в экипаж, лакей захлопнул за ним дверцу и только вскочил на запятки, как кучер стеганул лошадей — и они сразу понесли.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Третий куверт

Иван развернулся и пошел обратно во дворец. На полдороге ему встретились его солдаты, они сказали, что идут в Большой дворец за обедом. Что, уже приходила та дама от царицы, спросил Иван. Приходила, даже прибегала, ответили солдаты, такая красная, что просто страсть. Тогда давайте живо, приказал Иван, и солдаты прибавили шагу, а он пошел дальше.

Возле дворца Иван спросил у караульного, все ли в порядке. Караульный ответил, что все, что никто туда не входил, а выходил оттуда только Шкурин два раза и Шарогородская раз. После чего тут же спросил: а что делать, если вдруг выйдет государыня, ведь государь сказал, что ей это не положено. Или, может, есть уже другой приказ? Иван сказал, что должен быть, но он пока еще не поступил. Так что делать, ваше благородие, растерянно сказал солдат, если она вдруг что? Но Иван никак на это не ответил, потому что он уже развернулся и пошел вдоль галереи.

Опять вернувшись в кордегардию, Иван снял шляпу, и в сердцах швырнул ее на стол, и походил взад-вперед, после остановился, медленно провел ладонью по щеке — и велел подать ему всего, что нужно для бритья. Так Миколкин вас побреет, ваше благородие, сказал Колупаев, зачем вам это самому? Молчать, громко сказал Иван, не рассуждать, дать всего, что надо, живо! После чего сел за стол и насупился.

Они забегали и принесли всего. После он брился и думал, что они, дурни, ничего не понимают, что он всегда любил бриться сам, он даже своему денщику Мишке никогда этого не доверял, он же не баба… Ат, при чем здесь баба, бабы разве бреются», — думал Иван, ловко шваркая бритвой вверх-вниз. И он побрился сам, они только смотрели…

Да, и еще только вот что: пока он брился, Рябов его разул и надраил ему сапоги, а после опять его обул. И еще: после бритья Иван встал, и ему переплели косу и почистили мундир. И только они со всем этим покончили, как пришел Шкурин и сказал, что господина ротмистра зовут к столу. И тотчас же еще сказал: немедленно! Иван сердито хмыкнул и пошел следом за Шкуриным.

Во дворце Шкурин опять завел Ивана в секретарскую, а сам входить не стал. Иван теперь уже не растерялся, а снял шляпу и приветствовал царицу как положено. На что царица смущенно сказала:

— Да что вы! Зачем такие церемонии?

Царица, как и в первый раз, сидела на софе, только теперь перед ней еще стоял небольшой обеденный столик, сервированный очень богатой посудой. А вот зато сама царица была одета очень просто, почти как служанка. И драгоценностей на ней почти что не было. И лицо у нее было хоть и улыбающееся, но в то же время какое-то грустное. А тут она еще таким же грустным голосом сказала:

— Садитесь, господин Заруба. Будем кушать.

Иван прошел и сел к столу. Теперь они сидели очень близко один от другого, всего через маленький стол, и их было всего двое… Да, и еще, вдруг увидел Иван, на столе, слева от него, был заготовлен третий куверт. Царица заметила, куда смотрит Иван, но ничего не сказала, а только улыбнулась. Иван осторожно откашлялся. Царица еще раз улыбнулась и сказала:

— Сейчас подадут.

После чего почти что сразу растворилась боковая дверь, к ним вошла важная дама с подносом и подала им по тарелке щей. Щи были самые обыкновенные, солдатские, Иван даже поднял брови. Царица посмотрела на Ивана и сказала:

— Я очень люблю щи. А вы разве не любите?

— Люблю! — сказал Иван и сразу взял ложку и принялся есть. Щи были хорошие, на густом мясном бульоне, замечательные щи, просто царские, думал Иван, чтобы хоть как-то себя успокоить.

Царица перестала есть, сказала:

— Почему-то всем кажется, будто мы живем совсем иначе, чем все остальные. Но ничего подобного. Помню, как покойная государыня выговаривала мне, что я слишком много транжирю. Как будто мне было что транжирить!

Царица покачала головой, после опять взяла ложку и принялась есть. После опять заговорила — и это уже почти сердито:

— Ну да ничего! Мне это было просто. Мне было не привыкать. Остроносая дурнушка из нищего немецкого княжества, вот кто я была такая, и я этого никогда не забывала. Да мне и не давали забывать. Другое дело Питер. Ну, конечно! У него же было два престола на выбор: русский и шведский. Он выбрал шведский. Но его крепко взяли за руку и привезли сюда. А он плакал, он хотел обратно. А его тогда на горох, на колени! И Брюмер еще бил его! Брюмер — это его гувернер, ужасный человек, чудовище, каких…

Но тут она спохватилась и замолчала. После уже почти спокойным голосом сказала:

— О, простите. Я в последнее время стала совсем невыносимая, я знаю. А тут еще так жалко Питера. Это же…

Но она опять замолчала, опять изменилась в лице, а потом решительно сказала:

— Глупости! Не обращайте внимания. Для женщины это иногда так естественно. — И тут же спросила: — Вы женаты?

— Нет, — сказал Иван.

— А почему?

— Э… — только и сказал Иван.

— Но у вас, надеюсь, уже есть избранница?

Иван кивнул.

— А кто она?

Иван опять кивнул. Царица засмеялась, после оборотилась к боковой двери и позвала:

— Василий!

Там почти сразу показался Шкурин.

— Василий, — сказала царица, — подай-ка нам… — Но тут она полуобернулась к Ивану и спросила: — Надеюсь, вы водку не пьете?

— Нет, — был вынужден сказать Иван.

Царица одобрительно кивнула, опять обернулась к Шкурину, немного помолчала, а потом сказала:

— А впрочем, на твое усмотрение, Василий.

Шкурин важно кивнул и ушел. Царица сказала Ивану:

— А еще сейчас будет горячее. Вам утром каша понравилась?

— Да.

— А сейчас будет еще вкусней. С шафраном! Вы шафран любите?

— Да.

— Прекрасно! — сказала царица. — А вот когда я была маленькой, и когда я еще жила в Штеттине, я почти не знала, что такое шафран. А зато здесь, когда о таких пустяках, как шафран, уже можно было не беспокоиться… Мне стали выговаривать за то, что я жгу слишком много свечей. И что это очень пагубно! Потому что это еще нужно проверить, говорили они, что я там такое читаю и какая будет от этого польза, а вот если я начну подслеповато щуриться, то это будет на потеху всей Европе! И мне еще раз урезали деньги. Так что я их после не имела до той самой поры, пока не родился Павлуша. Тогда, — и тут царица как-то странно скривила губы, — тогда тетушка государыня велела выдать мне за Павлушу сто тысяч рублей. Вы представляете? Сто тысяч! Мне! Единовременно! Я была богата, как Крез! Вы знаете, кто такой Крез?

— Нет, — сказал Иван.

— Ничего страшного, — быстро сказала царица. И так же быстро продолжала: — Так вот: мне за Павлушу сто тысяч. Это же какая будет гора денег, думала я. Что мне с ней делать, я просто не знала. Я даже просто не могла себе представить, сколько это занимает места и где я буду их держать… Но мне не пришлось заботиться об этом. Потому что уже на следующий день ко мне пришел господин Бестужев, наш тогдашний канцлер, и попросил у меня в долг, для казны… Сколько, вы думаете? Правильно, ровно сто тысяч! И я опять стала той, кем я была до того и кто я есть до сей поры… А вот зато вино! Это Василий нас угощает!

С этими словами царица опять повернулась к двери и указала на Шкурина, который входил к ним с подносом. На подносе было три бутылки. Шкурин составил их на тумбочку возле стены, после открыл одну из них — и открыл очень ловко, отметил Иван, — и только уже после подошел и налил Ивану и царице по бокалу. Бокалы были, конечно, богемские, хрустальные, у Ивана был один такой похожий, он его в карты в Кенигсберге выиграл. Но это было давно…

— Что с вами? — спросила царица.

— Нет, ничего! — сказал Иван, сразу опомнившись.

— Тогда говорите, — сказала царица и взялась за свой бокал.

Иван взял свой и встал. «Ат, — думал он, с опаской глядя на царицу, — как бы не брякнуть чего лишнего!» И сказал так:

— За вас, ваше величество. Ваш верный раб! — И он еще хотел сказать: «Целую ручки», — но сдержался, а просто запрокинул голову и выпил все в один дых.

А царица отпила совсем немного и отставила бокал. Иван сел и засмущался. Тогда царица опять взялась за бокал, еще немного отпила, улыбнулась и сказала:

— Чудесное вино. Вы не находите?

— Нахожу, — сказал Иван. — Славный букет. Искрится. Это трехлетнее венгерское, похоже.

Царица посмотрела на Ивана, помолчала, потом сказала: